Ни она, ни Кунихико никогда не верили клятвам любви — самым священным клятвам мужчины и женщины. Однако с каждым днем все возраставшее чувство одиночества, которое никаким самообманом нельзя было отогнать от себя, чувство, истоком которого было неверие в любовь, а следствием — глубокая неудовлетворенность, не покидало ее, как не покидает человека собственная тень, как бы ни старался он не замечать ее. Тацуэ не верила в любовь и хотела любви. Свое томление она склонна была объяснять излишней сентиментальностью и избытком свободного времени — живя на даче, она не знала, куда себя девать. Но ведь где-то в уголке души это чувство нередко тревожило ее и в Токио и с новой силой охватывало ее каждый раз, как Кунихико вдруг возвращался к ней, преисполненный пылких чувств новобрачного. Что это было? Был ли это каприз женщины, для которой в постоянстве мужчины нет ничего привлекательного, а неверность его обладает особой притягательной силой? Она старалась над этим не задумываться, но, как бы то ни было, ее молодое тело отвечало на жаркую страсть Кунихико с такой же естественностью, с какою роза расцветает под лучами вешнего солнца, и радость ее была чиста, ничто постороннее не примешивалось к ней. Она отдавалась страсти со всей щедростью, без расчетов, без торга, в ней самой вспыхивало влечение. Если бы она не хотела ласк Кунихико, каждая клеточка ее тела, все естество ее восставало бы против них, отвергало бы их и она даже способна была бы уйти от мужа. Но она не могла ему противиться. Как бы далеко муж ни отходил от нее, он всегда возвращался к ней, его привязывала к жене их полная физическая гармония. Это было бесспорно и тем более удивительно, что духовной близости меж ними не было, их мысли и чувства редко совпадали, и они не питали любви друг к другу. Но если их и соединяло лишь чувственное желание, то какая же великолепная, непреодолимая сила таилась в нем! В их взаимном плотском вожделении не было ничего пошлого и дурного — оно оставалось таким же естественным, как и то чувство, которое соединяло первобытных мужчин и женщин. Инстинктивное чувственное влечение, разумеется, не нуждалось в анализе и в выяснении, чем оно отличается от так называемой возвышенной любви. Родители вольны назвать рожденного ими ребенка, как им заблагорассудится. И если бы Тацуэ с Кунихико захотели назвать свое взаимное тяготение любовью, они вправе были это сделать. Золото содержится в грубой породе. «Плоть и есть та порода, в которой порой блестит золото любви. А ведь это, пожалуй, совсем неплохое определение»,— думала Тацуэ, когда она принималась над всем этим размышлять.
Она умылась? и холодная вода оказала свое обычное бодрящее действие не только на ее тело, но и на душевное состояние. Мысли приняли новое направление. Разве так она в последнее время встречала Кунихико, когда он сюда приезжал? О таком серьезном деле, которое невозможно скрыть от мужа, она попыталась сообщить Сёдзо, игнорируя Кунихико. Несомненно, это было ошибкой, какими бы мотивами она ни руководствовалась. А когда она вскрыла письмо и отдала его мужу, она даже не без удовольствия подумала о том, как поразит его неожиданное содержание письма. Но сейчас, поразмыслив хорошенько, она находила свой поступок недостойным, отвратительным. Тацуэ нелегко перед кем-либо склоняла голову, но она была честна и не пыталась уйти от ответственности, если была виновата. Не следовало преподносить Кунихико такого сюрприза. Он наверняка поражен. «Я поступила плохо. Простите меня»,— вот с чего она собиралась теперь начать с ним разговор. Да, она должна извиниться перед ним за то, что не рассказала ему все сразу же, как его увидела. Ах, если бы найти у него утешение в неожиданном несчастье, которое обрушилось на нее! У нее возникла надежда, что это так и будет, она сейчас тепло думала о муже и, чувствуя себя беззащитной, мечтала о его покровительстве. Она вышла в коридор и, неслышно ступая в красных домашних туфельках, поднялась по лестнице. И отворила дверь. Но ей показалось, что дверь отворилась сама — открылась изнутри под давлением устремленного на нее пристального и злого взгляда. Кунихико, уже надевший пиджак и в аккуратно завязанном галстуке темно-красного цвета, сидел в кресле у своей кровати, держа в руках письмо. Его поза, выражение лица и весь облик были уже совершенно другими и странно напоминали вчерашнего полицейского инспектора.
— Ну и что же ты думаешь теперь предпринять, натворив такие дела?
— Что бы я ни думала, сделанного не воротишь.
Ответ этот, разумеется, был мало похож на те ласковые слова, которыми она собиралась начать разговор.
— И ты полагаешь, что этим «не воротишь» можно от всего отделаться?
— Но ведь факт остается фактом. Какой же смысл теперь гадать, из-за кого и как все это получилось, и попусту вздыхать? Я виновата, что сболтнула лишнее.
— Это и так ясно. Но тут ведь не скажешь: сама виновата — сама и расхлебывай.
— Что?
