Однако Кунихико ничего не ответил. Казалось, он и не дослушал ее до конца. Он о чем-то думал, нахмурив брови, а брови у него были такие густые, широкие, что он иногда, как это делают женщины, подправлял их пинцетом, выдергивая лишние волоски. Поразмыслив, он достал из внутреннего кармана пиджака блокнот и начал делать какие-то заметки. Написал фамилию Таруми, затем фамилию Мидзуми — юрисконсульта концерна Инао. Помимо этих двух имен, обозначил в блокноте начальными буквами еще три-четыре фамилии; это были люди, которые могли бы помочь выкрутиться из этой неприятной истории. Кунихико получил закалку в банках лондонского Сити, был очень аккуратен в делах и любое дело прежде всего записывал для памяти. Своей памятью на цифры он был до некоторой степени обязан этой практике. Быстро делая записи тонким карандашом, он то и дело поглядывал на свои ручные часы. Вид у него был точно такой же, как во время работы в конторе, никто бы и не подумал, что лишь пять минут тому назад у него произошла ссора с женой, очень бурная, даже драматическая. Вот каким деловым человеком стал Кунихико Инао. Впрочем, его ревность к Сёдзо была не такой уж серьезной, как он это показывал на словах. Когда он спрятал блокнот в карман, часы пробили одиннадцать. Можно было и пообедать не спеша и успеть на пассажирский поезд, отправлявшийся в час двадцать три минуты. Он вдруг повернулся к жене:
— Послушай, собери-ка все поживее.
— Вы хотите пообедать пораньше?
— Да нет, я о тебе говорю — мы едем вместе.
— Я не могу ехать.
— Почему?
— В полиции сказали, что до окончательного решения по моему делу мне нельзя вернуться в Токио.
— Ну, это мы как-нибудь уладим,— с уверенностью проговорил Кунихико и затем, морщась от досады и как бы обращаясь к самому себе, сказал:—Если бы эта машина у Курада не была таким старьем, можно бы ею воспользоваться. Да, мы так и сделаем. Бензин, надеюсь, у него найдется.
Старик Курада был владельцем гаража, куда вчера Тацуэ посылала горничную. Он вечно жаловался, что не может достать бензин,— контроль над распределением горючего был весьма строгий. Но тут дело было другое: если Курада доставит их в Токио, то, помимо хорошей платы за провоз, он при содействии Кунихико получит не по спекулятивной, а по твердой цене такое количество горючего, что целиком покроет весь, израсходованный бензин, да и в запасе еще останется. Старик это отлично знал, и поэтому единственная оставшаяся у него машина по первому же телефонному звонку была бы заправлена бензином, которого в гараже якобы не было, и примчалась бы к подъезду. Но Тацуэ не могла заставить себя уехать сегодня с мужем ни на машине, ни поездом. Мысль о возвращении с ним в Токио была ей противна. Уехать вместе с Кунихико казалось ей даже более унизительным, чем явиться под конвоем в полицию.
— Я не поеду.
— Но я же сказал, что с полицией все улажу. Раз я беру тебя с собой, не должно быть никаких возражений.
— Вопрос не в полиции. Просто я сама не хочу уезжать, пока дело как-то не решилось.
Тацуэ заранее знала, что скажут родственники и какие физиономии будут у них всех, начиная со старшего брата Кунихико, который с самого начала на их брак смотрел косо. Ей вовсе не хотелось никого ни видеть, ни слышать. Кое-кто из родичей всячески заискивал перед Кунихико, видя в нем будущего главного хозяина фирмы Инао, а за спиной перемывал косточки Тацуэ, расценивая как «антинациональные действия» и то, что она ни разу не надела брюк — во время войны почти все женщины носили брюки,— и то, что она живет в Каруидзава, ни в чем себе не отказывая. Правда, Тацуэ было наплевать на их сплетни. Не особенно пугала ее и возможная огласка ее вызова в полицию. Но ведь все эти люди будут ей надоедать, это несомненно. Сочувствующие окажутся не лучше осуждающих. Взять хотя бы ту же Мацуко, которая, конечно, немедленно примчалась бы. Ее непрошеное самонадеянное покровительство, скоропалительные суждения и уговоры — все ее навязчивое доброжелательство едв а ли не хуже нападок и обвинений.
Представив все это, взволнованная Тацуэ вдруг поднялась с кресла и подошла к мужу:
— Разрешите мне остаться. Хорошо?
— Нет.
— Почему?
— Раз я сказал, что мы едем вместе, значит, мы едем,— повысив голос, ответил Кунихико и тоже поднялся с кресла.
Его смуглое лицо приняло злобное выражение. Но и у Тацуэ не было смиренного вида, соответствующего ее словам. Она была удручена, что надежда ее потерпела крушение, но это вызывало у нее не чувство грусти и разочарования, а гнев и возмущение. Она тоже пристально смотрела на мужа, словно стараясь отразить его взгляд. Внезапная бледность, яркие, подкрашенные губы и пристальный мрачный взгляд чуть косивших глаз сообщали ее лицу какую-то жестокую красоту. Несколько секунд они молча стояли друг против Друга в узком проходе между кроватями. Но вот Тацуэ словно про себя повторила:
— Я не поеду.
Кунихико резко взмахнул рукой, словно ее слова послужили сигналом, и эта широкая, большая рука схватила Тацуэ за плечо. Он громко выкрикнул:
— Можно быть упрямой, но нужно знать меру!
