Я так старательно вычищала из памяти последний год в Париже, что и сам город почти стерся после переезда в Колорадо-Спрингс.
– Так, всё! – Ривера вылетел из машины как ошпаренный и с силой захлопнул за собой дверь.
Он ходил туда-сюда вдоль обочины, и даже через закрытое окно я отчетливо слышала, как он орет, матерится на чем свет стоит. Попутно Ривера ткнул в экран телефона, а затем начал вызванивать своего куратора, коллегу мисс Бэйли.
А я сидела в прострации от похмелья, от ожидаемо-неожиданного появления высоченного бычары.
Ведь я была уверена, что наш путь-дорожка проляжет в какой-нибудь полусекретный исследовательский институт. Как в кино и сериалах показывают.
Но никак не в провинциальный Париж, где я провела не очень-то сладкие и приятные два года… Городишко с населением в двадцать пять тысяч человек и бутафорской Эйфелевой башней. Где в забегаловках подают не круассаны и бордо, а техасский пирог с орехом пекан, «Ковбойский чили», тако «Эль Пастор» и тому подобные южные сытные блюда.
– Я отказываюсь, слышите вы, Коулман?! Мы так не договаривались! – бушевал я, брызгая слюной в чертов мобильник, который поставил на громкую связь, чтобы насколько возможно держаться от этого гада подальше. – Договор разорван, или как там его… Расторгнут, в общем!
– Как знаете, – безразлично и как-то вяло ответил старый пердун.
Умник чертов, которому я бы с удовольствием разбил очки и саму его высокомерную морду! Физиономию, которую я два раза наблюдал по видеосвязи на старте этого издевательства под названием «исследование».
– Только имейте в виду, мистер Ривера: по договору вы обязаны вернуть двойную сумму, – закончил он цинично.
Эти слова прозвучали еще более угрожающе, нежели если б он процедил их на эмоциях или опустился до оскорблений.
– Боже мой! – В лютом гневе от полной безысходности я хлопнул по лбу. И почти до крови прикусил губу, когда гребаный умник принялся монотонно зачитывать некоторые «важные моменты» из договора.
Я не вслушивался в болтовню Коулмана по двум причинам: первое – отходняк после вечерней пьянки. Второе – Париж…
Хреново физически и морально – вот как я себя ощущал! Настолько нестерпимо-гадко, что готов был пойти на всё что угодно: ограбление банка, продажу собственных органов. Я перебрал все варианты за то время, пока Коулман продолжал что-то там бухтеть. Даже самые безумные идеи полезли в башку. Изобретение машины времени, чтобы вернуться в прошлое и порвать гребаный контракт. Нет, еще лучше, оказаться в той точке, тем далеким вечером, когда я…
Или можно взорвать психолого-исследовательский центр со всеми работничками. Или каким-то образом впасть в многолетнюю кому, чтобы Коулман забыл о моем существовании. Или же сбежать в леса-горы и прожить там отшельником до самой старости…
Но, увы, во всех случаях я лишился бы чего-то ценного. Свободы. Органов. Возможности бухать и курить анашу. Поэтому я почти не слушал трёп Коулмана, а исподлобья поглядывал на озадаченную Кук, что сидела в машине и таращилась на меня…
Она пялилась на полутруп подопытного кролика, который всё еще брыкался и пытался кусаться. Шанс вылечиться? Отдаться в руки профессионалам из клиники в Нью-Йорке?
Чтобы наверстывать упущенное время? Рвать жопу ради жалких центов? Объяснять кому-то, почему Джейсон Ривера бил баклуши шесть с лишним лет? Разжевывать, почему не боролся, не старался, а сник?
Уж кому-кому, а потенциальному работодателю, да и бывшим одноклассничкам плевать на это с Эйфелевой башни! Они оценивают людей либо по записи в трудовом табеле, либо по россказням о том, чего ты добился…
И, ковыляя на ослабевших ногах к тачке, где сидела желторотая Кук, я хотел вовсе не выздоровления и каких-то маломальских перспектив или изменений, а наоборот – тотального и, желательно, быстрого саморазрушения. Стать, наконец, инвалидом. Чтобы продолжать убивать себя на пособие от государства.
Я полжизни посвятил американскому футболу и пахал как бык, стремясь стать игроком Высшей Лиги.
– Мистер Ривера, вы еще здесь? – Голос мерзкого старикашки и подлеца заставил меня поежиться от неприязни.
– Да пошел ты, Коулман! – произнес я сквозь стиснутые зубы в новом желании: застрелиться прямо тут, на обочине. На голубых глазенках Офелии Кук!
