Попробовал встать – повело, чуть не упал, Алина едва успела поддержать. Алекс, не глядя на девушку, буркнул:
– Спасибо. – Поморщился. – Мне что-то вкололи.
– Я видела. На парковке возле супермаркета.
– И оттуда ехала?!
– Да.
– Но… зачем?!
– Дура потому что, – устало произнесла Алина.
Сейчас, когда она была уже не одна, когда рядом появился пусть и раненый, но всё же взрослый и сильный мужчина, она с облегчением передала ему майку лидера, вкратце объяснив диспозицию.
Алекс майку принял и к машине вывел, правда, опираясь на плечи спутницы – было видно, как ему худо.
Заждавшиеся пёсели обрадовались Алине и не очень – Алексу. Малыш пискляво облаял мужчину, но тот почему-то не испугался, а обидно для уважающего себя пса рассмеялся! И на руки схватил! И к груди прижал, и ладонью по голове ласково провёл, и за ушами почесал, и…
Щенок уснул на руках Алекса. Сам Алекс снова отключился на переднем пассажирском сидении, куда уселся с собачьим ребенком. Лабрадорушка не спала, поскуливала на ухабах, ей было очевидно больно.
А Алина…
Алина напряжённо вглядывалась в ночь, высматривая заправку – датчик топлива мстительно показывал, что бензин почти на нуле.
Машина все же встала, но совсем рядом с самой прекрасной в мире – для Алины сейчас – маленькой придорожной АЗС.
Где Алине помогли докатить машину до колонки и разрешили позвонить Ифанидису.
Ну а кому ещё она могла передать Алекса?
Она не справится. Одна не справится, с этим надо смириться.
Если бы могла, то уже выбралась бы из этого вязкого безвременья, где в колышущемся сером мареве невозможно было понять – где верх, где низ, где вообще всё? И все.
Есть только она.
Иногда непонятно откуда долетал голос Снежаны, и Светлана снова и снова пыталась вырваться из западни безвременья, напоминая сама себе муху, вляпавшуюся в сосновую смолу. И скоро эта смола станет янтарем, превратив муху в оригинальное украшение.
Светлана пыталась кричать в ответ на голос дочери, но звук мгновенно растворялся в мареве, все так же мерно и безразлично колыхавшемся в этом нигде. Там же исчезали и слезы бессильного отчаяния.
Светлана не знала, как долго она здесь находится. И где это вообще – здесь? Куда она попала? Умерла на операции? Было такое, но она же вернулась! Или нет? Но она ведь слышит дочку, Снежулька разговаривает с ней, просит вернуться, плачет. Иногда получается почувствовать, как Снежа гладит ее ладони, целует в щеку, расчесывает волосы. Эти ощущения мимолетны, на грани восприятия, но они есть.
Похоже, только эти мгновения и зовущий голос дочери позволяют Светлане сопротивляться давлению безвременья. Иначе и она уже растворилась бы в нем, как ее голос и ее слезы.
Да, она держалась. Но и только. А вот выбраться из западни не могла, не хватало сил. А может, сдаться? Исчезнуть? Не мучать ни себя, ни дочь?
Может, и надо было. Но… Она уже один раз сдалась, струсила, отчаялась. Но непонятно как и откуда появился Алекс и спас. И ей очень хочется увидеть – какой он сейчас? Мужчина всей ее жизни, теперь уже не только в переносном смысле слова.
А еще… В миг, когда она умерла на операции, она увидела Алину. Живую, здоровую, очень-очень красивую и очень-очень счастливую. Этого не могла быть, но это было. Или нет?
Исчезать в безразличном и душном безвременье, не узнав правды, Светлана не хотела. Не могла.
И продолжала бороться, отчаянно цепляясь за голос дочери.
– Мне надо на несколько дней отлучиться, домой слетать, но я боюсь оставить маму, – произнесла Снежана, не оборачиваясь.
Да, это невежливо по отношению к собеседнику, но так ей было проще. Смотреть в окно и не видеть печальных глаз Михаила, в которых, как ей казалось, давно уже маячил приговор маме. Снежана слышала, как медсестры болтали о том, что в клинике никто уже не верит в выход Светланы Некрасовой из комы. А никто – это в том числе и Соркин, верно?
За два месяца жизни в Израиле Снежана научилась понимать иврит и даже немного говорить на нем.
Жизни в Израиле.
Нет, просто жизни. Ее, Снежны, жизни. Она теперь совсем другая, словно в те страшные дни, когда Снежана искала мать и боялась найти ее мертвой, она сбросила лягушачью кожу и стала… Нет, не Василисой Прекрасной, а Снежаной Нормальной. Человечной.
Эта жизнь была намного сложнее, уж очень часто болела душа, а чувство вины перед сестрой и матерью мешало дышать.
Но всё равно – так было лучше. Она училась судить о людях не по внешним признакам – внешность, прикид, толщина кошелька, а по внутреннему содержанию А еще – справляться с трудностями самостоятельно, не перекладывая свои проблемы на чужие плечи. И уж тем более не карабкаться на чужую шею.
А трудностей хватало. Снежана не могла и предположить, что задержится в Израиле неизвестно на сколько. Думала, что максимум недели на две едет. Гостиницу на этот срок и забронировала. Хорошо хоть, обратный билет не взяла.
Но мама не возвращалась. Появление рядом родного человека, на которое так надеялся доктор Соркин, не помогло.
