Правда, Снежана была уверена, что мама отреагировала на первое появление дочери в палате. Снежана тогда упала на колени возле кровати, прижалась лбом к руке матери и громко расплакалась, причитая:
– Прости меня, мамочка! Прости! Только не умирай, слышишь?! Алька жива! Я найду ее, обещаю! И мы вместе приедем к тебе!
Соркин положил ладонь на плечо девушки и мягко произнес:
– Она вас не слышит.
И в этот момент рука Светланы, к которой прижималась дочь, шевельнулась. Возможно, это было рефлекторное движение, как предположил позже доктор, но Снежана была уверена – мама услышала её.
Все две недели девушка каждый день приходила в клинику и сидела рядом. Хотя нет, не просто сидела – внимательно наблюдала за манипуляциями персонала по уходу за лежачей больной.
И каждый день ждала, что глаза матери вот-вот откроются, она узнает дочку и ласково улыбнется.
Но дни проходили за днями, а кома (так Соркин всё же решил назвать состояние пациенти) не отпускала добычу. Снежане надо было решать, что делать дальше. Допустим, продлить срок проживания в гостинице она могла, деньги от продажи машины еще оставались. Но как быть с работой?
Соркин считал, что Снежане надо вернуться домой и там ждать новостей. А он будет всегда на связи, в любое время дня и ночи. И немедленно сообщит о любых изменениях в состоянии Светланы.
Да, это был самый разумный вариант, но…
Но Снежана не могла его принять. Она не разумом, сердцем чувствовала – ей нельзя уезжать. Как только она уедет, мама умрет.
Рационального доказательства этому не было, с медицинской точки зрения состояние Светланы Некрасовой было стабильным. Послеоперационный период проходил неплохо, физически она восстанавливалась, все показатели улучшались.
Ментального же улучшения не происходило, всплески мозговой активности были редкими и хаотичными, но – тут и Соркин был вынужден признать – только когда рядом была дочь.
И даже рядом с ней не всегда. Но Снежане и этого было достаточно, чтобы принять решение: уволиться с работы и остаться в Израиле до тех, пока мама не очнется.
Решение-то принять можно, а вот как его реализовать? Как, на какие, пардон, шиши ей жить в этой чужой стране? У отца помощи попросить? Ну уж нет, пробовала, до сих пор гадко. А сам папенька с тех пор на связь не выходил. Похоже, окончательно вычеркнул бывшую семью из своей успешной жизни.
Помог доктор Соркин, устроил Снежану в свою клинику санитаркой. И с жильем тоже – девушке дали комнату в общежитии медиков.
Врачи и медсестры клиники давно уже шушукались за спиной Снежаны, видя явный интерес их шефа к этой русской. Совершенно непонятный – по мнению Эстер – интерес, веди ничего особенного в девице, самая заурядная внешность.
Признавать, что ее обожаемый доктор Соркин прежде всего впечатлен самоотверженностью Снежаны, ее преданностью матери, Эстер не желала. Па-а-адумаешь, все бросила и пошла горшки мыть и памперсы больным менять! Дура просто, все равно ее мать уже не жилец. Если даже выйдет из комы, овощем будет.
Снежана была, наверное, единственной, кто не догадывался о симпатии Михаила Исааковича. Ей просто было не до того, все мысли и чувства сконцентрировались на матери. Да и уставала она зверски, сил хватало только до подушки добраться.
А сам Соркин никакой инициативы не проявлял, полагая, что двадцать лет разницы в возрасте и не самая привлекательная внешность не оставляют ему надежды на то, что его сможет искренне полюбить девушка с очень красивым именем, вызывающим воспоминания детства и юности.
Его российского детства в Брянске и белорусской юности в Минске, где он учился в медицинском институте. Он всегда очень любил зиму, морозную и снежную, и очень скучал по ней здесь, в Израиле.
И от одного имени – Снежана – на душе становилось легко, искристо и радостно. И сама она была похожа на Снегурочку: голубоглазая, светловолосая, добрая и чуткая.
Ох-хо-хо, Михаил Исаакович, попал ты. Как пацан, ей-богу.
В общем, он инициативы старательно не проявлял, а она и предположить не могла о таком.
Да и некогда было – предполагать. Особенно когда случайно услышала разговор бухгалтера с Соркиным о том, что деньги на больничном счету Светланы Некрасовой заканчиваются. Деньги, переведенные Алексом Агеластосом. Сам господин Агеластос на связь не выходит, надо что-то решать.
Окончания разговора Снежана ждать не стала, побоялась разреветься и выдать себя. Заперлась в туалете и там дала волю слезам. Слезы, давно копившиеся, воле обрадовались, хлынули ручьем. Мгновенно заложило нос, стало трудно дышать. Хотелось выть и кричать, выплескивая-выкрикивая горе, но – нельзя. Она в клинике, услышат. Тут своего горя хватает, зачем им чужое?
Выплакалась, и реально легче стало, словно смыло безнадегу и прояснило мозги.
Ну на самом деле, чего истерить-то? Деньги для мамы она найдет, настал черед её, Снежаны, квартиры. Продаст, и еще надолго хватит, а там и мама очнется.
