Голос тонким, светлым лучом просочился в торнадо бешеной ярости, устремился к центру воронки и сумел-таки добраться до отключившегося разума.
И включил его.
Первым это понял уже почти задохнувшийся тип. Стальные тиски, сжимавшие его горло, разомкнулись, безумный взгляд стал осмысленным, пару мгновений ещё фиксировался на жертве, а затем ушёл куда-то вверх.
На стоявшую в тёмном провале двери девушку.
Она прижимала ладонь к горлу, а другой держалась за стену. И со слезами на глазах пыталась улыбнуться медленно поднимающемуся с земли Димитрису:
– Димка, Димочка, я так боялась, что больше не увижу тебя…
И это был второй из неиспытанных прежде шквал эмоций. Тоже немного безумный, но – радостно-безумный.
Самое яркое воспоминание – он крепко-крепко прижимает к себе Нику, пряча слёзы. А она нежно смотрит на него, стирает его слёзы ладошкой, а потом украдкой целует эту ладонь.
В тот день Костас ничего не сказал сыну, мудро отстранился, занявшись разборками с руководством порта и объяснениями с полицией – их Кралидис-старший убедительно попросил оставить пока его будущую невестку в покое, перенеся беседы с ней на пару дней позже.
И только спустя какое-то время, когда жизнь, пусть и нехотя, всё ещё подрагивая нервно шкурой, но вернулась в свою колею, Костас заговорил о случившемся.
Он заглянул тогда в офис сына по делу, и обсудив рабочие моменты, в конце беседы вдруг задумчиво произнес:
– Нам с матерью страшно за тебя.
– Не понял? – озадаченно приподнял брови сбитый с толку Димитрис.
Ведь только что обсуждали покупку нового круизного лайнера, дела идут прекрасно, отец очевидно доволен и скрытно – как он думает – гордится сыном. И внезапно – вот такое заявление.
– Ты слишком пророс в Нику.
– А она – в меня, – улыбнулся Димитрис. – Мы те самые половинки единого целого, мы вросли друг в друга, и это навсегда. Что же в этом плохого?
– Там, в порту, ты был невменяем, чуть не убил человека. Ты не контролировал себя. Я впервые видел тебя таким. Если честно, сын, я реально испугался тогда за тебя, за твой рассудок. Я всё понимаю, ты волновался за Нику, но твоя реакция была ненормальной!
Димитрис встал из-за стола, подошел к окну, заговорил, не оборачиваясь:
– Я люблю Нику. Я не знал, что так бывает. И дико счастлив, что узнал.
– Так и сгореть можно – пылая.
– Не сгорю, – развернулся к отцу Димитрис. – У меня есть Ника, у нас будут дети, много детей, на одном мы точно не остановимся. Нам понадобится много огня для семейного очага.
– А если Ника исчезнет из твоей жизни?
– Этого никогда не случится.
– Не зарекайся, сын, жизнь – она долгая. И всякое может произойти. Разлюбит тебя, к примеру, к другому уйдёт. Заболеет, и, не дай бог…
– Не смей! – заорал Димитрис. Пару мгновений помолчал, успокаиваясь, затем глухо произнёс: – Извини. И очень тебя прошу, отец, даже мысли не допускай, что с Никой может случиться плохое. Я без неё не жизни не представляю.
– Это ты меня прости, – Костас поднялся, подошёл к сыну и обнял его. – С Никой всё будет в порядке. Свадьба-то скоро?
– Через две недели. Я уже договорился.
– Серьёзно? А почему нам с матерью не сказал?
– Вот, говорю.
Больше всего Алина боялась проснуться, что всё это – чудесный, но сон.
Вот она, растрогано шмыгая носом… ну не получались у неё изысканные слёзы восторга, нежными жемчужинками скатывающиеся по щекам – как это бывает у киногероинь. Слёзы радости физиологически ничем не отличались от слёз печали, красиво переливаться в глазах, превращая их в озёра, зловредно отказывались. Просто вытекали, и всё, провоцируя на такие же действия нос.
Им Алина и шмыгала сейчас, разглядывая роскошную большую коробку, только что доставленную из самого дорогого магазина свадебных платьев.
Магазин выбрал Димитрис. Алина попыталась было возразить, искренне считая, что и в бутиках средней ценовой категории можно найти свою и только свою вещь. Но Димка был категоричен:
– Моя любимая женщина достойна только самого лучшего!
Он вообще словно с ума сошёл с того злосчастного дня. Вернее, обратно в ум не вернулся, сойдя с него тогда.
Алина до сих пор помнила обезумевшее лицо, пустые, словно выгоревшие изнутри глаза и механические движения бездушной машины, всё сильнее сдавливающие шею уже почти задохнувшегося бандита.
Помнила, как Димку трясло потом, чуть позже, когда он судорожно прижал её к себе и плакал, стесняясь своих слёз.
Помнила, как он всё то время, пока она занималась Лайлой, был рядом, стараясь если не держать её за руку, то хотя бы касаться, ощущая, что она рядом.
Потом была ночь, самая яркая ночь в их совместной жизни, даже ярче той, первой. Может потому, что в первую ночь они только-только обрели друг друга, а в эту – обрели после почти потери. Осознали, как хрупко их счастье, как легко его можно разбить. И как страшно, невыносимо страшно думать, что любимого человека может больше не быть рядом.
А утром первое, что услышала Алина, проснувшись, был нежный шёпот:
– Просыпайся, жёнушка.
– Никакая я тебе пока не жёнушка, – сонно просопела Алина, уткнувшись носом в тёплую грудь любимого мужчины.
– Скоро станешь.
