Ну а если уж слёзы грусти, то только из-за того, что эту принцессу не видят сейчас мама и сестра. И не обнимают, не восхищаются, не радуются вместе с ней и за неё.
Вот так должно было быть.
Но не было. Вместо океана счастья и радости – болото опустошённости.
Может, из-за головной боли? Дикой, раскалывающей голову боли, набросившейся сразу после пробуждения. Ничего подобного Алина прежде не испытывала.
Разбудил её Димкин звонок, любимый сообщил, что ужасно соскучился и поинтересовался, как прошёл девичник с таинственной подружкой?
И Алина поняла, что ответить не может.
Потому что не помнит. О самой встрече с Дорой помнит, о том, что поехала туда, прихватив Лайлу – тоже. Но как прошла сама встреча? Что она, Алина, делала всю вторую половину дня? Когда вернулась домой?
Этого периода просто не было в её памяти. Ощущение не из приятных, если честно. Да что там, мерзкое ощущение, до жути мерзкое. Возможно, причиной временной амнезии и была эта жуткая головная боль, но спокойнее от предположения не стало.
Димке пришлось наврать, придумав на ходу простенький рассказ о скучных посиделках в ресторане двух скромных барышень. Единственной правдой в рассказе была история о противостоянии Лайлы и хостес, и это прикрепило к вранью бантик достоверности.
Сразу после разговора с Димитрисом Алина позвонила Доре. Телефон «названой сестрички» равнодушно уведомил, что владелица сего номера изволит быть вне зоны доступа.
Оптимизма уведомление не добавило. И головную боль не ликвидировало, но эту гадость удалось утихомирить с помощью таблетки. Да, принимать лекарства ей сейчас нежелательно, малышу это не на пользу, но и мучиться от боли в день свадьбы Алина не хотела.
К тому же принятое лекарство было из разряда условно разрешённых её врачом-гинекологом. И спасибо им – и лекарству, и врачу – справились неплохо. Боль, рыча и огрызаясь, ушла. Не сразу, но – ушла.
Прогулка с Лайлой тоже этому поспособствовала, свежий воздух старательно выдул запрятавшиеся по углам остатки боли, вернув Алине способность мыслить ясно и чётко.
Но не вернув пока память об исчезнувших двенадцати часах её жизни. Вдоволь попереживать по этому поводу Алине не позволила Димкина мама.
С появлением Атанасии в сопровождении свиты из стилиста и визажиста в доме воцарилась оживлённая суматоха. Но верными поддаными этой царственной особы были только Димкина мама с подручными, Алина делала вид, что подчинилась общему настроению, в глубине души с горечью осознавая, что ей совсем не весело.
Ей никак.
Перегорела, что ли? Сработал защитный клапан, не позволяющий сойти с ума от счастья?
Да ну, глупость какая! От счастья ещё никто с ума по-настоящему не сходил. От горя – бывало, от счастья – нет.
И Алине очень-очень хотелось сейчас, глядя на принцессу в зеркале, испытывать тот же восторг, что сиял сейчас в глазах Атанасии:
– Какая ты у нас красавица, доченька! Вот же повезло моему оболтусу!
Алина смущённо улыбалась, что-то даже отвечала, тщетно пытаясь при этом вернуть себе эмоции, но болото пустоты не отпускало добычу.
Впрочем, не совсем так. Одно чувство всё же вырвалось из трясины.
Страх.
Иррациональный, необъяснимый, волной внезапно накрывший Алину, заставивший развернуться к Димкиной матери и, дрожа, прижаться к ней, пытаясь спрятаться, как в детстве в объятиях мамы.
Атанасия истолковала это по-своему, обняла, ласково улыбнулась, поглаживая плечи девушки:
– Не волнуйся, девочка моя, всё у вас с Димитрисом будет хорошо. Мой сын любит тебя, любит по-настоящему, не сомневайся в этом. И мы с Костасом тебя любим. Сегодня ты официально станешь нашей дочкой, членом нашей семьи. Всё будет хорошо.
«Всё будет хорошо».
Эту фразу Алина повторяла про себя, как молитву, всю дорогу до церкви, где у входа её встретил Димкин отец и с ним под руку Алин вошла в храм.
И там, внутри, кто-то очень добрый и могущественный заботливо укутал измученную душу облаком света, стирая страх и прогоняя пустоту.
Впуская в сердце счастье.
И к алтарю, чтобы вручить её сыну, Костас Кралидис бережно и гордо вёл самую счастливую в мире невесту. Чей взгляд и чья жизнь сейчас сосредоточились на одном человеке, со слезами на глазах смотревшем на приближающихся отца и любимую.
Это было волшебно.
Сама церемония, вернувшиеся эмоции, слова клятв, которые они давали друг другу, трепет пальцев при обмене обручальными кольцами и – любовь.
Страстная и нежная в глазах Димитриса.
Добрая и заботливая – в глазах папы и мамы Кралидисов.
И всеобъемлющая – Того, в чьём Доме соединялись эти две судьбы.
«Остановись, мгновенье, ты прекрасно!»
Эта фраза Фауста, вернее, автора одноименной трагедии Гёте, истрёпанная и захватанная бесконечным цитированием по поводу и без, встрепенулась в душе Алины и расправила новенькие и чистые крылья.
И она, душа, истово, до донышка, сейчас желала именно этого: чтобы время замерло, оставив их всех в моменте наивысшего, никогда прежде не испытанного счастья.
Время не замерло. Но момент оставил свой отпечаток в душе девушки. Навсегда.
Чтобы украсить её жизнь в момент, когда она, жизнь, покажется невыносимой.
