На радостях выдохнул — не подвела старенькая рация — да не тут-то было! Потому что капитан полез в бутылку и заявил, что размер его судна такой, что может потопить любую оборзевшую лоханку, а потому пусть умник, который смеет что-то у него требовать, сам отворачивает, пока не потоп. Дядя Митя чуть обалдел от подобной наглости, но устав есть устав (потому что все переговоры записывают, сволочи), а то объяснил бы на матерном родном, может, до того капитана дошло б быстрее.
В ходе содержательной, но не имевшей смысла беседы дядя Митя узнал, что с ним говорит аж целая яхта аж самого то ли Хреновича, то ли Оборзовича, то ли Гурзовича, а может, еще какого выходца то ли из земли обетованной, то ли просто олигарха из тех, по ком тюрьма плачет. О том, что капитан судна не абы кто, а любимый племянник, и что ничего ему не будет, если дядя Митя ко дну пойдет.
Надо сказать, пойти ко дну дядя Митя нисколько не боялся. Остров пусть и считался малым, но на самом деле был гектаров в сто пятьдесят. Маяк стоял на скале. Потому будь там не просто яхта, а целый «Титаник», постигла бы его известная участь. Но ничего этого дядя Митя говорить не стал, а настойчиво повторил требование поменять курс. Потом еще. И еще. И еще…
А затем тюрьма плакать по олигарху, может и не перестала, но колокол над его яхтой прозвонил. Причем «бум» был оглушительный. Все, кто вместе с дядей Митей на маяке были, ржали почище коней племенных. Но, несмотря на смехуечки, оружием все запаслись и кой-кому на «стратегически важном» сигнализировали. Выслали из «стратегически важного» три взвода. И пошла потеха! Вначале бандюганы олигарховские с капитанишкой-племянничком во главе маяк пытались штурмом брать. Потом они же от солдат по всему острову бегали.
А если кто не верил и говорил, что известный анекдот про капитана эсминца, выяснявшего отношения с маяком, дядя Митя на свой лад переврал, то Дмитрий Михалыч капитан третьего ранга в отставке отвечал, что все хорошие анекдоты родом из жизни. А переделали оный специально, чтобы внимания к засекреченному острову не привлекать. Да и про кого ж еще слагать анекдоты как не про американцев? Они ж тупые! Так говорил писатель-сатирик и пророк, как показала история.
Однако и эта история, и многие другие и, собственно, Лешик тотчас вымелись из головы дяди Мити, стоило ему увидеть существо… От которого Лешик на дерево и сиганул! А кто бы не? Дядя Митя и сам бы с удовольствием, да между ним и более-менее нормальным высоким и раскидистым деревом стояла тварь, а все остальные кусты и чахлые пятилеточки-березки помочь ему ну никак не могли.
— Дядя Митя! БЕГИ!
Но было поздно, тварь его явно унюхала… учуяла… короче, заметила. И рванула со скоростью разогнавшегося железнодорожного состава. От такой не удерешь.
Дядя Митя зажмурился перед неизбежным. Но вот незадача: секунды текли, а на него никто не налетал, с ног не сбивал, горло не перегрызал. Пришлось глаза открыть.
— Ох ты ж… бляха-муха, — пробормотал дядя Митя. — Закатай тебя в пельмень, хотя не, не надо, ты ж наверняка ядовитая.
Наверняка ядовитая тварь сидела по-собачьи, уложив перед собой огромные львиные лапищи и пристроив на них костяную шею с черепом-головой. Тварь поскуливала и смотрела на дядю Митю недобро, даже ненавидяще. Зато и не нападала пока.
— Чуешь, паскуда, кем от меня пахнет, — посмеиваясь не столько от веселья, сколько из-за нервного потрясения, сказал дядя Митя. — Лунатинский… лунетянский… а, один хрен, заговор он такой… приставучий.
— Дядь Мить! Это чо? И почему оно тя не трогает? — донеслось с дерева.
— А это, Лешик, тварь очень опасная и кровожадная, — подбоченился дядя Митя. — А меня она не трогает только потому, что один паренек от похожих меня намедни спас. Видать, запах его чует, я ж не мылся. Я ж рассказывал, как дело было?
Ту историю дядя Митя не поведал лишь ленивому, только Лешику явно было не до глюков дворника после злоупотребления паленого пойла. До того самого момента, как на него не вынеслось… это.
— Только те кхм… собачки были поменьше и, видать, потупее, — дорассказал дядя Митя. — Те лунатика не боялись. С ними ему за меня сражаться пришлось. А эта, видать, соображает.
— Да как она может соображать, если у нее мозги давно вытекли?! — возмутился Лешик.
Тварь оглянулась на дерево и утробно зарычала.
— А вот гляди ж ты. Кумекает чего-то, — хмыкнул дядя Митя и задумчиво пробормотал. — Как же тебя теперь того-сь?..
— Ась?! — не расслышал Лешик.
— Чего боится, думаю.
— Так воды.
Дядя Митя уставился на соседа, перевел взгляд на тварь.
— Не сумлевайся, дядь Мить, я только и сумел сюда залететь, поскольку бутылкой в нее запулил.
— С чем? С чем бутылкой? — схватился за грудь дядя Митя.
— Говорю ж: с водой! Я ж ничего крепче пива не пью, а перед работой и его не употребляю.
— Ага-сь…
Дядя Митя подобный образ жизни не одобрял — мельчает молодежь — даже уважение к Лешику стало ослабевать. Впрочем, сейчас было не до чего, кроме твари. А вдруг еще кто на платформу пойдет?
