Отметим также, что в 1990-е годы вышел ряд работ, по-иному, нежели прежде, оценивающих природу российской революции. Наиболее яркой является широко известная монография В. П. Булдакова, который аргументированно показал, что проявления активности различных социальных групп российского общества не были обусловлены ростом «революционной сознательности», а наоборот, являлись стихийным проявлением первобытных, сохранившихся под спудом культуры свойств и инстинктов человеческой психики[288]. Применительно к крестьянству исследователями широко обсуждался вопрос о так называемой общинной революции, в ходе которой произошла консервация уже порядком расшатанных либеральными реформами устоев жизни российского крестьянства[289]. Рассмотрение массовых революционных процессов в таком контексте лишало всякого смысла тезис, являвшийся первоосновой дискуссии о «наивном монархизме».
Несмотря на появление работы В. П. Булдакова и других исследований по революционной психологии масс[290] многие авторы поныне пытаются отыскать точку перехода крестьян от низших форм политического сознания к более высоким, помещая крестьянские представления в чуждую для них систему координат. Так, еще Э. М. Вернер отмечал, что «в результате само их [крестьян. —
Образ власти в настоящем исследовании мы рассматриваем не как сложившуюся константу ментального характера, а как совокупность крестьянских репрезентаций[292]. Под последними понимаются символические практики выражения своих представлений в дискурсе (в данном случае — политическом дискурсе северной деревни). Понимание репрезентации не только как речевого, но и мыслительного акта предполагает наличие прагматической стороны такого действия, его обусловленности потребностями текущей ситуации. В результате все это позволяет нам выделить три уровня политической репрезентации. Первый — уровень формальной репрезентации — соответствует представлению, выраженному индивидом в дискурсе (в нашем случае зафиксированному в источниках). Второй — прагматика репрезентации — связан с теми целями, которые ставил перед собой индивид в акте выражения образа. Наконец, третий уровень можно обозначить как надпрагматический. Он заключает в себе те представления индивида об объекте репрезентации, которые не были проговорены им в дискурсе, однако о наличии которых мы можем предположить исходя из прагматической составляющей акта. Целью настоящей главы является попытка, отталкиваясь от данных, сохранившихся в различных типах источников (то есть уровня формальной репрезентации), увидеть сквозь «одежды» крестьянской прагматики некие сущностные представления крестьянства о власти.
