Впрочем, все это не означает, что северное крестьянство было всецело подчинено идеологическому контролю со стороны государства. При определенных обстоятельствах агитпроповские штампы оказывались выгодными самим крестьянам. Безусловно, власть манипулировала крестьянами, но и крестьяне могли попытаться использовать власть для решения своих частных проблем. Для этого нужно было совсем немного: употребить те же самые клише из арсенала пропагандистов в своих контактах с представителями власти. Наше исследование показывает, что наиболее поддержаны крестьянами были те аспекты политической пропаганды, которые предоставляли им возможность как-либо способствовать улучшению своего положения в мире деревни. В частности, идеи повседневной классовой борьбы помогали выжить в крайне нестабильных условиях коллективизации, пропаганда стахановского движения способствовала росту социального статуса отдельных представителей села, а репрессивный концепт идеально служил для сведения «личных счетов», тем самым являясь одним из механизмов регулирования межкрестьянских конфликтов на селе. Используя идейное «оружие» пропаганды, крестьяне придавали таким образом дополнительный толчок определенным политическим процессам, и вместе с тем сами становились соучастниками деятельности режима. Разумеется, порою использование крестьянами материалов политической пропаганды могло приобретать и вовсе неприемлемый для власти характер, как в случаях со слухами о неминуемом падении советской власти в связи с надвигающейся войной или апелляция к Конституции 1936 года в целях открытия храмов. Однако в этом случае право выбора, то есть право карать или миловать, оставалось за властью. Именно в такой «игре» и происходило формирование политических представлений крестьянства в 1930-е годы.
«Жалует царь, да не жалует псарь», — говорили в народе. Верификация модели крестьянского понимания власти, которая лежит в основе этой поговорки, в историографии стала предметом многочисленных научных дискуссий. Вопрос о характере крестьянской репрезентации центральной власти сегодня относится к числу давно дебатируемых и до сих пор однозначно не решенных проблем отечественного крестьяноведения. Дискуссии о так называемом «наивном монархизме», с собой остротой развернувшиеся в середине 1990-х годов, имели свою питательную почву в советской исторической науке. Дело в том, что неоднозначно о природе крестьянского восприятия власти писал еще сам первый руководитель советского государства. Конечно, строго говоря, В. И. Ленина в этом вопросе интересовали скорее практические, а не научные цели. С одной стороны, дабы показать готовность страны к политическим преобразованиям, он подчеркивал революционные настроения крестьянства, с другой, будучи вынужден объяснять неприятие крестьянами аграрной политики эпохи «военного коммунизма», отмечал инертность, традиционализм, собственническую природу крестьянина. Все это дало последующим исследователям вопроса действенное оружие в «войне цитат». Вместе с тем вслед за работами В. И. Ленина в отечественной науке сложился специфический подход к изучению общественного сознания, в рамках которого последнее, словно температура человеческого тела, оценивалось по виртуальной шкале его сознательности/несознательности.[277] Такой подход был теоретически обоснован в работах по исторической психологии и затем востребован в собственно исторических исследованиях. Эта теоретическая рамка во многом предопределила и характер последующих дискуссий.
