Сделалось так больно, словно тело пронзила тысяча клинков, и я истекаю кровью, разрываясь от жаркой агонии. Согнулась пополам, а потом упала на колени, комкая грязный подол. Хладнокровие изменило.
Истинной леди не подобает выплескивать чувства наружу. Проявления бурных эмоций порицается общественным мнением. Плевать. Я рыдала, забыв об осторожности. Скребла ногтями пол и рвала на себе одежду.
Кажется так, и уснула, сжавшись в комок на холодной, жесткой лавке.
… Меня всегда будил рассвет.
Золотые лучи просачиваются сквозь неплотно задернутые портьеры, ползут по нежно-персиковым стенам моей уютной девичьей спаленки, щекочут лицо и пробираются под веки.
Я улыбаюсь, потягиваюсь под пуховым одеялом и, радуясь новому дню, босиком бегу в главную гостиную. Матушка обычно сидит у камина и вышивает накрахмаленные воротнички белых сорочек. Отец прохаживается по ковру ручной работы со свежим номером Имперского вестника. Старший брат увлеченно скребёт ногтем по лезвию отцовского клинка.
Я отчаянно стараюсь выкинуть обрывки прошлого, но память безжалостно подбрасывает новые образы. Вот, я сижу за обеденным столом, сервированным лучшим геллийским фарфором и смеюсь над шуткой Эда. Вот танцую с Артуром в императорском дворце на балу по случаю Рождества. Вот босиком гуляю вдоль берега старого озера: под ногами перекатывается мелкий гравий, в длинном подоле светлого платья путается лесной ветер, а воздух дрожит пьянящими ароматами цветущей гречихи и клевера.
Даже после переезда в тёткину таверну, я осталась верна любимой традиции. Прежде чем лечь — всегда оставляла в шторах прореху, чтобы каждое утро пробудиться от игры теплых солнечных зайчиков на лице.
Сегодня все было иначе.
Сумрак опутывал липким покрывалом, давил на грудную клетку, стискивал горло колючей удавкой.
Сонно повозилась, удивляясь, почему всё тело болит? Будто спала на дощатом полу. Вспомнила, что надо бы встать, спуститься на кухню и открыть черный ход, через который всегда входила вторая подавальщица Мири. Но ноги не слушались. Были ледяными, затекшими. Спина вообще одеревенела.
Если я не у себя, то где?
Внезапно слух резанул острый скрежет железа.
В замочной скважине провернулся ключ, после чего решетчатая дверь со скрипом распахнулась.
— Ты! — Грубо крикнул охранник.
Вздрогнув, я резко села.
— Приказ господина констебля — доставить в его кабинет.
Охранник в серой униформе кивком велел выйти из камеры и, когда подчинилась, развернул лицом к стене и завел мои руки за спину. На запястьях защелкнулись наручники. Кожу ужалили обрывки охранных заклинаний. Такие не то, что снять, даже коснуться без специального ключа не получится. На сутки ошпарят обездвиживающим заклятием.
— Вперёд, — он толкнул в конец коридора — к лестнице с каменными ступенями, убегавшей наверх.
Смутно соображая, почему я в тюрьме, поднялась из подземелья и вскоре вошла в кабинет городского констебля, растерянно озираясь по сторонам. Серо-зеленые стены, деревянная мебель, большие окна без штор, на подоконниках кипы бумаг. Штукатурка кое-где облупилась, ну так, это не столица — тут такое на каждом углу. Зато тут был стеклянный столик с запотевшим графином яблочного вина и пара бокалов.
Облизнув сухие губы, остановила глаза на Ламбере.
Выяснилось, он не один. В кресле для посетителей сидел мужчина в темном мундире. Заметила красивый изгиб шеи, собранные в хвост черные волосы, идеальную военную выправку. Его рука в лаковой перчатке расслаблено свисала с узкого подлокотника.
— А вот и та, о ком мы с вами говорили, — хлопнув в ладони, Ламбер поднялся из-за стола и поманил меня пальцем. — Входите, дель Сатро.
Сделав робкий шаг, остановилась.
Скованные за спиной руки неприятно горели. Полгода назад я бы умерла от стыда, позволив себе выйти к мужчинам в таком неподобающем для леди виде. Грязная. С растрепанными, всклоченными волосами, в измятом платье и дырявых туфлях. Но сейчас душу переполняло какое-то холодное безразличие.
Ну, грязная. Ну, в наручниках. К демонам Арруана!
— Значится, забираете подозреваемую? — Тем временем уточнил констебль.
Черноволосый господин, о котором, признаться успела забыть, поднялся из кресла и замер против света со сложенными на груди руками.
Я отшатнулась, забыв о приличиях.
Сердце в груди сделало кувырок.
Олейв Дилайн? Как обычно: уверен в себе и непредсказуем. В глубине мужских глаз пляшут неясные тени. Лицо отстранено, и в тоже время маг разума насторожён.
— Да, Ламбер, — подтвердил сурово, — забираю. — И уже тише добавил: — Доброе утро, мисс Анжелина. Я обещал, что еще заеду.
Несколько секунд в кабинете царила тишина, а затем Дилайн махнул охраннику.
— Освободите ее.
На небритом лице парня, осунувшемся после бессонной ночи, отразились сомнение и испуг. Глаза стрельнули в сторону Ламбера.
— Но она опасна, милорд…
— Выполняй. — Перебил констебль.
— Есть освободить подозреваемую.
