Тесса брела в тумане через останки былого поселения, ориентируясь одновременно и по карте, и по тому, что казалось ей тем самым домом. Лишенный крыши, он раскинулся перед ней смутным каменным силуэтом. Она вошла внутрь через проем в обрушившейся стене. Здание это, в общем-то, сохранилось хуже остальных, и когда Тесса опасливо переступила через руины стены, ей открылся вид до самого портика у бывшего входа. В глаза бросилась дугообразная лестница, очень похожая на лестницу в доме ее детства в Джексонвиле, вот только, как оно было и с бортпроводницей «Алиталии», сходство не несло в себе никакой метафизической значимости. Тесса шагала из комнаты в комнату по выцветшим мозаичным полам, выискивая музейную табличку, доказательство, что это дом Скапулы, хоть какой-то способ положить конец бессмысленным разысканиям, и в лишенное кровли здание извергались потоки дождя. Наконец на портике, на его фасаде, нашлась табличка из искусственного камня: 22. Domus di Scapula. Ну ладно, подумала Тесса. Приплыли. Дождь, пусть и не сильный, не собирался стихать, заливал глаза. Она немного послушала, как он барабанит по портику, по ввалившимся стенам. Ну конечно, вся линия Скапулы — тупиковая. Никто ни у кого ничего не похищал. Она сознавала, что гложет ее собственная некомпетентность.
— Паршивец, — произнесла она, в остывшем воздухе от ее дыхания образовалось облачко. Она покинула это место так же целенаправленно, как и пришла.
Тесса проснулась вместе с археологами, вместе с ними пожевала паршивых овсяных хлопьев, с ними же доехала до некрополя, хотя и чувствовала себя чужой, неприкаянной, но не понимала, что делать дальше. В раскопе они отправились к могиле, где была найдена табличка с проклятием, — как и накануне, все притихшие, полусонные. Ян с Элоизой разложили вещи в предрассветной полутьме, Юп громыхал по мостовой приблудной тачкой, а Грэм напялил наколенники. Лукреция бросила их на все утро — уехала на какое-то, по ее собственным словам, идиотское совещание. Небо постепенно окрашивалось серебром, а Тесса с нестерпимой силой ощущала одиночество. Она заметила, что в этом склепе эпитафия крепко сидит в нише у входа. Белая мраморная табличка. Тесса перевела текст: «Марк Юлий Клар и Юлия Фабиана возвели сие в память о своей возлюбленной дочери Юлии Фортунате, что прожила четырнадцать лет десять месяцев и одиннадцать дней».
— Сообщаю занятный факт, — заговорил Грэм. — Считается, что те, что умерли молодыми, так и застревают на кладбище.
Тесса медленно втянула воздух, все пытаясь побороть раздражение по поводу таблички с проклятиями.
— Ты про призраков? Про души?
Грэм кивнул:
— Таким проще отнести послание от тебя в мир теней.
Тесса принялась гадать, почему он использовал местоимение второго лица и можно ли считать это флиртом. Выглядел он до преступного молодо — этакий недоросль лет двадцати трех. В зачаточной бородке застряла вчерашняя пыль.
— Мрачно, — прокомментировала Тесса.
— А ты, Тесса, привыкай, — хмыкнул Грэм. — Ты ж в некрополе. — И шагнул к порогу.
— Эй, — окликнула его Тесса.
Он обернулся.
— Мне тут Лукреция давеча что-то говорила про стихотворную эпитафию. Знаешь, где она?
Он кивнул:
— Они почти все в лаборатории. Четырехсотая могила? — Точный номер он не помнил. — Могилу могу тебе прямо сейчас показать.
— Это не обязательно. Можешь примерно указать направление?
Грэм с хмурой точностью выбросил руку влево, под небольшим углом к дороге, указывая примерно на половину всего раскопа. Он ей напоминал одного из студентов, Арнольда. Умник, но не умница. Кожа потная, с виду мальчишка. Грэм нырнул за порог.
Тесса несколько секунд разглядывала мраморную табличку, пестуя нелюбовь к Скапуле и надеясь на то, что Юлия исполнила свой гражданский долг. Мимо с расторопностью сталкеров прошли Ян, Юп и Элоиза, вслед за Грэмом залезли внутрь со своими ситами, штырьками, ножами, аэрозольными баллончиками, полиэтиленовыми пакетами. Над некоторыми захоронениями сохранились своды склепов, но не над этой. Могила была средних размеров, они вчетвером едва там помещались — все сгрудились у края саркофага.
— Как думаешь, Элоиза, сегодня ключицу достанешь? — поинтересовался Грэм с легким превосходством в голосе, Тесса же зашагала прочь, налево, по лабиринту кирпичей и грунта, где могилы и вовсе различались с трудом.
Странно было смотреть на это материальное воплощение истории: слова, высеченные в камне, прихотливую кладку древних кирпичей; виа Флавия бежала сквозь все это подобно артерии. То, что Тесса чувствовала, читая Овидия, не имело никакого касательства к камням и рассыпавшемуся в прах песчанику. Между ней и историей всегда стояли посредники, слова, — и даже не слова, а стихи, потому что ее совершенно не трогали встречавшиеся формульные эпитафии — безличные, обобщенные, официозные, почти все одинаковые:
