Агаточка такая большая уже, настоящая красавица, сама на снимке увидишь. Наверняка есть поклонники в школе, но разве же нам расскажет. Ну она девочка умная, музыкой увлекается, я такую не очень понимаю, правда, но у Агаты здорово получается. А Вася… Волнуюсь я, Галка. Не говорю никому, но сердце не на месте. Парень растет отчаянный, иногда кажется, до безрассудства. Перед Новым годом руку сломал: на доске своей катался, залез на гору, откуда взрослые не решались съехать, и сиганул! Ну ты себе представляешь?
Я прикусил губу. Врач тогда пошутил, что я сделал себе подарочек. Тридцать первого декабря Агата прилепила мне на гипс мишуру, и она весь вечер шуршала и осыпалась всем в бокалы и оливье, а потом оказалось, что ее никак не отодрать обратно. А утром я миллион лет распаковывал подарки одной рукой. Это был наш последний Новый год вместе. А мы и не знали.
Я все думаю, что это моя вина. Ох, Галка, сколько вины на мне… Всю жизнь я твержу мальчику, чтобы он ничего не боялся. Что это плохо. Даже что не переживу, если будет бояться. А теперь думаю, переборщила я с этим, нельзя было так говорить. Но ведь не хотела, не хочу, чтобы он жил в таком аду, как я. Как мы. Уж ты-то понимаешь, о чем речь. Но еще кое-что, кроме этого, тревожит меня… только тебе могу сказать, Галка. Он все больше напоминает мне моего папу, прадеда своего.
Сердце заколотилось. Что? Эта странная связь с прадедушкой, которую я чувствовал, — бабушка видела ее? Это что-то значит?
Те же чертики в глазах, та же решимость, что-то такое, что так не опишешь, только чуйка-то работает. Папа ведь не простой человек был. Тогда еще, давно, обмолвился, что продавец с той треклятой ярмарки сказал. Мол, не каждому дано стать хозяином «Лавки страха», не просто так он смог. Фразу я на всю жизнь запомнила: потому что нельзя стать хозяином тьмы, не нося тьмы в себе.
Я почувствовал, как покалывает кончики пальцев, будто иголками. Сердце провалилось в живот и замерло там.
Что это значит, я плохо представляю. Но знаю, что были у отца особые силы, о которых никто не знал, и он никогда не рассказывал, как я ни просила. Тщательно скрывал. Обмолвился только однажды, что силы эти связаны со страхами, которые он носил в себе. Темный дар, благодаря которому он способен был управиться с той книгой и с тем чудовищем, что наши жизни поломало. В Васе, чует мое сердце, есть что-то, не удивлюсь, если это еще сильнее, чем в отце. Боюсь я за него, Галка, хочу для мальчика спокойной жизни, а ничего хорошего в таком даре нет. Потому я и повторяю как заведенная, что нельзя ничего бояться. Не должен он открыться, дар этот.
