— И ничего не боимся. — Оскар уставился на меня. Его рот широко улыбался, а из глаз по щекам стекали черные капли.
— Тебе понравится, — выдохнула сестра.
По спине у меня побежал холодок.
— Давай с нами, — протянул Оскар.
Болото колыхнулось, и остров в его центре увеличился.
— Давай с нами, — подхватила Агата.
Снова колебание, и остров стал еще больше. Вот только… Это был совсем не остров.
В центре болота лежали люди. Друг на друге, образуя гору или жуткую пирамиду. Я узнал обеих Хвостатых, Петю и его маму, женщину из переулка рядом с булочной. Рассмотреть каждого было невозможно — здесь словно собрали всех жителей Красных Садов. Лица были перепачканы черными потеками.
Ни один человек не шевелился.
— Давай с нами, — прошипели Оскар с Агатой в один голос.
Их руки, перемазанные черной тиной, потянулись к моим ногам. Я отшатнулся.
— Ведь это ты все начал! — Агатин шепот наполнился злобой. — Все из-за тебя.
— Я не хотел этого, — прошептал я и сделал шаг назад.
Спина уперлась в холодную влажную стену, хотя я стоял у выхода из коридора. Я обернулся и застыл. Никакого выхода больше не было. Болото окружали сплошные черные стены. Я угодил в ловушку.
— Ты мог спасти нас, — укоризненно произнес Оскар. — Всех нас!
Мою щиколотку обхватили ледяные мокрые пальцы. Я дернулся, но они только крепче сомкнулись.
— Идем с нами.
Я наклонился и попытался освободить ногу, но цепкие пальцы оплели мои запястья.
— Давай же.
Оскар с Агатой потянули меня вниз, к себе, ближе к неподвижной горе тел.
— Стойте, не надо! — я отчаянно попытался ухватиться хоть за что-то.
Руки только мазнули по склизкой поверхности, кроссовки забалансировали на краю обрыва.
— Что? — прошипела Агата, обнажая зубы в усмешке. — Неужели ты — и вдруг боишься?
Я открыл рот, чтобы привычно заорать, что ничего не боюсь. Мне показалось, что стены чуть вздрогнули — словно прислушивались к моему ответу, готовились вот-вот сомкнуться и бросить меня в болото.
Ведь это неправда, мелькнуло у меня в голове. На самом деле мне страшно, да еще как! И сколько я ни говорил, что ничего не боюсь, страх от этого никуда не девался. Как будто он все это время сидел у меня на плечах, а я изо всех сил притворялся, что его не существует.
— Да, — тихо проговорил я. От горького болотного запаха саднило горло. — Да, я боюсь.
Раздался ужасающий грохот, словно над пещерой разразилось десять ударов грома сразу. Все вокруг задрожало. Откуда-то сверху, где стены сливались с потолком, посыпались черные камни. Я успел почувствовать, как пол вместе со мной проваливается в зловонную трясину, и тут в глазах стало темно.
Падение было таким, как бывает во сне: ухает в животе, в ушах свистит воздух, ты резко летишь вниз, а потом тут же приземляешься в кровати и просыпаешься. Вот только приземлился я на твердый пол и уж точно ни капельки не спал.
Я лежал возле склизкой стены. Остальные стены смыкались, образуя комнату, похожую на башню. Из каждой стены шел ход в туннели. Красный свет здесь был ярче, словно концентрировался в этой точке и отсюда распространялся по всем коридорам.
Я находился в сердце лабиринта.
Голова болела — похоже, я здорово ей ударился. Я осторожно приподнялся на локтях и сел. В центре комнаты стоял постамент, а на нем была Книга страха. Настоящая! Рядом с постаментом кто-то стоял, повернувшись спиной. Фигура казалась ужасно знакомой.
— Эй? — неуверенно позвал я, моргая и стараясь получше рассмотреть стоящего.
Человек обернулся, и я вскрикнул:
— Бабушка?!
Бабушка улыбалась мне. Не ее юная версия, надетая Маррой, как маска. Та бабушка, какую я привык видеть, — с облаком седых волос, большой родинкой около носа и ярко-зелеными глазами за стеклами очков.
Я подбежал к ней, но не решался прикоснуться.
— Ты живая? — прошептал я.
Она покачала головой. Я прикусил губу, чтобы не заплакать. И тут меня обдало новым ужасом.
— Я что, умер?
Бабушка снова покачала головой и улыбнулась так же, как всегда, когда я задавал дурацкие вопросы. Я открыл рот, чтобы спросить еще, но она распахнула руки, и я бросился к ней в объятия, забыв обо всем.
Я не умер, и это хорошо, она не жива, и это так же плохо, но сейчас я мог ее обнять, и это единственное, что имело значение.
Бабушкины руки обхватили меня, и мир вдруг стал таким, как раньше. Все страшное перестало существовать — как будто можно было сказать: «Я больше не играю» — и оказаться в безопасности.
Ее шерстяной свитер колол мне щеку, от нее пахло оладьями, она была теплой. Как будто настоящей. От этого стало одновременно спокойно и невыносимо больно внутри.
— Я скучаю по тебе, — выдавил я сквозь острый комок в горле. — Мне так тебя не хватает.
— Я тоскую без вас, особенно без тебя, — тихо сказала бабушка. — Я бы так хотела вернуться домой.
Из меня вышибло весь воздух, словно кто-то ударил под дых.
