За ужином Кинта рассказала ему о Пьере все, но почему-то ей не хотелось, чтобы молодые люди встретились. Пусть Твен пока остается ее личным секретом.
– Сегодня вечером он куда-то собирался, – ответила Кинта, торопясь в проулок между студией и соседней арт-галереей. Она повела Твена к черному ходу, но, едва открыла дверь, ночь огласили мужские голоса, хором горланившие матросскую песню.
– Скоро приплывет «веллермен»[3]… – вдохновенно пела кампания, поднимая бокалы и чокаясь.
Кинта закрыла дверь. Пьер явно устроил вечеринку, и, судя по звукам, надолго.
Можно было попробовать провести Твена мимо компании в гостиной. Но если Пьер с приятелями их засекут, то потребуют представить им Твена. Они могут задать самые разные вопросы. Пьер заговорщицки подмигнет Кинте, будто радуясь тому, что она ведет к себе в комнаты парня.
– Ко мне нельзя. Давай к тебе пойдем?
Твен помрачнел.
– У меня не очень уютно. – В неуверенном голосе слышался стыд. – Гостей у меня не было… довольно давно.
– Плевать мне на уют. Нам просто нужно место, где не будет любопытных глаз и лишних вопросов.
Твен промешкал еще секунду:
– Можно попробовать пойти ко мне. Но не обещаю, что тебе понравится.
Во что Кинта ввязывалась? Может, ей не стоило идти к Твену? Впрочем, она годами выживала на улице и с небольшим бардаком смирится.
Выяснилось, что бардак в доме Твена – меньшее из зол.
– Ты здесь живешь?! – в ужасе спросила Кинта, оглядывая лачужку на берегу моря, к которой ее привел Твен. Комната в ней оказалась лишь одна, а интерьер составляли стол из бочки, два колченогих стула, стопка книг с пятнами от воды и матрас в углу. На столе лежал футляр со скрипкой; ни шкафа, ни печи не было. – Как же ты греешься зимой?
Зимы в Североне, особенно так близко к морю, что волки в ночи, в любую трещину и щель проберутся.
Твен кивком показал на футляр со скрипкой:
– Зимними вечерами я обычно играю в тавернах. После закрытия мы с братом жгли плáвник, а когда он кончался, накрывались одеялами и думали о лете.
– Вы с братом? – Кинте не верилось, что в этой лачуге сможет жить даже один человек.
– С Зандом. Он был ученым Арканы. Занд… погиб… несколько месяцев назад. На скалах. После его гибели я продал его матрас и вещи…
– Ты здесь вырос? А где твои родители?
Твен покачал головой:
– Хочешь – верь, хочешь – нет, но они были учеными – Арканы и Сайнтифики. Они погибли в море два года назад. Из-за отцовских долгов мы потеряли дом и все имущество. Нам с братом стало некуда идти, но у моего учителя игры на скрипке и его жены была эта лачуга. Они разрешили нам жить в ней бесплатно. Ничего особенного, но мы считали ее домом… – Твен осекся и погладил футляр со скрипкой.
Сколько боли. Кинта умирала от жалости к Твену и восторгалась тем, что он так долго выдержал в этой лачуге. Захотелось подойти к нему, обнять и сказать, что раз уж они нашли друг друга, то одинокими больше никогда не будут. Но, разумеется, такое поведение было бы очень странным, поэтому Кинта спрятала руки в карманы и ничего не сказала.
Кинта и Твен стояли в тишине и, чем дольше не разговаривали, тем меньше казалась комната.
– Хочешь заняться кружевом? – спросила Кинта, и в этот самый момент в дверь постучали; оба испугались. Глухой стук дружеским не казался. Он не спрашивал: «Ты дома?», а заявлял: «Тебе лучше оказаться дома!»
– Открой дверь, Твен! – заорали грубым голосом. – Мы знаем, что ты дома. Мы видели, как ты возвращаешься.
– Безнаказанно на аристократов не нападают, ты, крысеныш трущобный! – добавили другим голосом. – Мы пришли за приглашением. Лучше отдай его, не то мы позаботимся, чтобы тебя повесили!
Снова раздался стук, и Кинта бросила взгляд на дверь:
– Ты кого-то ждешь?
– Друзей не жду. – Твен выглядел так, будто увидел призрака. Откинув тоненький половик, он поднял половицу и вытащил деревянную шкатулку. В шкатулке лежала книга, в книге – серебристо-синий листок. «Приглашаем вас на Бал Ученых» – успела прочитать Кинта (откуда у Твена приглашение на бал касорины?), пока он не бросил листок на матрас. Потом он придвинул к двери стол, схватив футляр со скрипкой, направился к окну в глубине лачуги и попытался его открыть. Рама разбухла от соленых брызг и не двигалась. Твен взял одеяло, обмотал им руку и разбил стекло. Когда он вытряхнул осколки из рамы, в лачугу влетел ветер с моря.
– Идем! Нельзя, чтобы эти молодчики нас отыскали. Я помогу тебе вылезти.
В переднюю дверь застучали сильнее прежнего, и еще один голос закричал:
– Слышал звон стекла? Он удирает!
– Скорее высаживай дверь, Гюстав!
Кинта схватила серебристо-синее приглашение, когда в переднюю дверь с силой ударили. Стол дернуло назад. Дверь каким-то чудом не сломалась, но долго ей не продержаться. Глянув через плечо, Кинта поспешила к Твену, присевшему у разбитого окна. Раз – она встала ему на колено, два – он подсадил ее, помогая перелезть через подоконник. Лачуга стояла на дюне, поэтому окно оказалось выше, чем ожидала Кинта. За спиной снова раздался грохот, и Твен громко выругался. Кинта глянула на берег, помолилась духу матери и прыгнула.
