В первые недели заключения Митч не мог поверить ни в то, что с ним произошло, ни в то, что он проведет долгие пять лет в тюрьме за «толкание» книг. Оружие, наркотики, запрещенные препараты – вполне себе основания для такого наказания, но как можно до такой степени бояться книг? Еще меньше ему верилось в это, когда он просыпался и видел за решетками клочья утреннего тумана. Он опять закрывал глаза и погружался в полусон-полувоспоминания о том, как был книготорговцем: как заказывал и получал карандаши, ручки и пачки бумаги, составлял описи, проверял исполнение заказов читателей и звонил им, сообщая, что они могут зайти за своими книгами, оформлял витрину, прибирался, оплачивал просроченные счета. Но потом он открывал глаза, и от зрелища стен камеры книги, карандаши с ручками, бумага и покупатели улетали в зарешеченное окно.
Как-то под конец одного довольно-таки солнечного дня начальник надзирателей по прозвищу «Сержант» вызвал Митча после прогулки во дворе в коридор, проорав его тюремный номер. Митч гадал, что он натворил, но Сержант не дал ему времени найти ответ: он стал колотить его дубинкой по плечам, по пояснице, по правой ноге – левая осталась вне недосягаемости, потому что Митч повалился на пол и для большей сохранности принял позу зародыша. Сержант продолжал избиение на глазах у других заключенных, никто из которых не шелохнулся, все только стискивали зубы. Под конец Сержант с размаху ударил Митча ногой в лицо, подтянул штаны, съехавшие от усилий, и спокойно удалился. Заключенный, поднявший Митча за подмышки, объяснил ему шепотом, что традиция есть традиция: такому обращению подвергается каждый новичок, так Сержант демонстрирует, кто в этих стенах главный. Возвращаясь к себе в камеру, Митч с трудом сдерживал слезы, он не мог ни говорить, ни шевелить губами; лицо распухло, глаза заплыли, он почти ничего не видел. Он не сразу понял, что так началось отбытие наказания под тиранической властью Сержанта. Бредя по коридору, он силился представить, кем числится этот человек в зарплатной ведомости, женат ли он, есть ли у него дети, собака. Такие мысли могли показаться дурацкими, но без них нельзя было противостоять тюрьме и страху перед осознанием того, что твой мучитель тоже человек. Дикий зверь отстает, только когда насытится. Его ничем не вразумить, другое дело – даже худший из людей, потому что в нем все равно тлеет искра человечности, пускай крохотная. С такими мыслями Митч, опираясь на двоих сокамерников, вернулся в свою камеру.
Минуло два месяца, еще один, еще. Шесть дней подряд их собирали утром во дворе. Проливной дождь с грозой прорыл на прошлой неделе канаву на грунтовой дороге между пенитенциарным центром и кладбищем на опушке леса, в пяти километрах к северу. Теперь дорогу требовалось выровнять, убрать грязь из выбоин и засыпать гравием их и канаву. После переклички трое вооруженных охранников повели заключенных к месту работ. Надзиратель на сторожевой вышке проводил взглядом вереницу фигурок, протянувшуюся за горизонт.
Через час колонну остановили. Заключенных построили в затылок друг другу, с них сняли наручники. Солнце только взошло, но жара уже была такая, что по соленым затылкам ручьями лился пот. Сержант надолго присосался к фляжке, жажда заключенных от зрелища того, как он пьет, стала еще нестерпимее. Глядя, как при каждом глотке болтается его кадык, они тоже сглатывали, но всухую. Сержант вылил остаток воды на землю и завинтил крышку. Темное пятно от воды в пыли быстро высохло.
Подъем устраивали в 5:30: надзиратели колотили дубинками в двери. Требовалось вскочить с койки и аккуратно застелить ее в считанные секунды, пока не явится с проверкой Сержант. Тот, сочтя квадрат из одеяла и простыни неидеальным, сбрасывал то и другое на пол, и провинившийся получал сполна дубинкой. Двух недель такого обращения хватало для превращения любого заключенного в примерного ученика. Однажды Митч заметил при очередной инспекции, что на лицах заключенных читается удовольствие, когда их работа не вызывает нареканий. Если Сержант уходил, ничего не разворошив и никого не наказав, они уподоблялись детям, наградой которым было то, что на них не наорали, и Митчу бывало почти стыдно за то, что он не может разделить их облегчение.
Страна была буквально отрезана от новостей во внешней мире, а пенитенциарный центр и подавно. Заключенным не полагалось ни телевидения, ни газет, ни книг. Годы отсидки превращались в дыру во времени. Митч сам себя не узнавал. Установилась суровая повседневность, в которой он научился дотягивать до конца дня и выживать ночами, спасая себя воображаемыми проектами один другого несбыточнее.
