У Анны было много работы, она предложила разбежаться и встретиться вечером, чтобы поужинать не у нее и не у него, а в каком-нибудь ресторане, как пара, не боящаяся, что полиция с минуты на минуту потащит их в каталажку.
– Твоя холодильная камера заработала? – спросил Митч, усаживаясь напротив нее за столик.
Она уронила сумочку на пол и опустилась на стул, совершенно обессиленная.
– Трогательная заботливость, – отозвалась она, беря меню.
Она долго изучала выбор блюд, то с удивлением, то в задумчивости. Митч не понимал, что это – колебание или промышленный шпионаж. В конце концов она посоветовала ему заказать равиоли и вареные овощи в глиняном горшке, а сама остановилась на блюде дня. Он догадался, что в ней возобладал профессионал.
– Ему пришлось поменять весь механизм, – ответила она на его вопрос о холодильной камере, о котором он уже успел забыть. – Это влетело мне в копеечку. Если так дальше пойдет, я разорюсь еще до того, как откроюсь.
Она брезгливо указала на меню.
– Здешний шеф-повар – либо мошенник, либо профан по части кухонной химии.
Митч тоже ничего в этом не смыслил, но чувствовал, что она не преминет восполнить это его упущение.
– Человек не способен различать более трех вкусов одновременно, таков предел нашего вкусового аппарата, а значит, «утка с пятью специями» – это либо невежество, либо обман, в обоих случаях насмешка над гостями, – сердито заявила она.
– У меня есть сбережения, я к ним не обращаюсь, поэтому я бы мог…
Отсутствие реакции со стороны Анны заставило его пожалеть о своих словах.
– Но лучше, наверное, не ставить тебя в неудобное положение, – поспешил оговориться он и залпом осушил стакан воды.
Анна вяло тыкала вилкой спагетти болоньезе, только что поданные официантом.
– Зачем выбиваться из сил, раз люди довольствуются сеном? Ты только посмотри, все вокруг жуют со счастливыми видом, никто не кривится. Ты видел, что у тебя в тарелке?
Митч пригляделся к своим суховатым равиоли в мутном бульоне, достал из кармана купюру, сунул ее под корзинку с хлебом и встал.
– Идем, – сказал он и повел Анну к двери.
На улице он обнял ее за талию; в этот раз он хорошо знал, куда ее отвести. Через десять минут, натрудив больную ногу быстрой ходьбой, он остановился перед киоском с блинами и продиктовал заказ, не спрашивая мнения Анны. Та, попробовав блин с каштанами, вытаращила глаза и спросила торговца:
– Это с настоящими каштанами?
– Если вам нравятся мои блины, то извольте проявлять вежливость.
Спустя два блина, насытившаяся и сияющая, она не скрывала восторга.
– Тебе полегчало? – спросил Митчу Анну на ходу.
– Не сердись на меня, я вся на нервах.
– За что мне на тебя сердиться? Ты спасла меня от пищевого отравления. Не исключено, что перед смертью Салинас ужинал как раз в том ресторане.
– Я слишком много на себя взвалила. Надо бы остановиться, пока не поздно, и спросить у Хосе, не нужна ли ему помощница.
– Самое главное – верить в себя, Анна.
– Это погоня за несбыточной мечтой, мне не по плечу одновременно готовить, придумывать новое и управлять рестораном.
– Жизнь длиннее, чем принято думать, я знаю это по опыту. Терпение, ты сама в этом убедишься.
Они вернулись к грузовичку, Митч сел за руль и поехал домой к Анне. Там они сразу поднялись в спальню.
Он раздел ее, крепко обнял, прижал к себе и понес на постель, вкладывая в ласки и в поцелуи всю свою любовь. Анна погрузила пальцы в его волосы, она с наслаждением принимала каждое его сильное, но полное нежности движение, пьянея от поднимающегося внутри нее восторга. Из ее горла вырвался долгий крик, вся она пылала, дыхание стало прерывистым, словно она разучилась мерно дышать. Зарывшись лицом в плечо Митча, она медленно возвращалась к жизни.
– Познакомившись с тобой, – шептала она, – я впервые в жизни почувствовала себя в безопасности. От тебя исходило что-то необъяснимое. Это было не ощущение, а почти что уверенность, что теперь все будет не так, как раньше. Ты так старался во мне разобраться, и я упрекаю себя за то, что не делала того же. Митч, я не знаю, как долго мы останемся вместе – десять месяцев, десять или сто лет, будет ли у нас время прожить все обещания и все горести, но обещай мне, что, если однажды, когда ты будешь передо мной, я тебя не увижу, ты мне скажешь на тебя посмотреть; если я не услышу тебя, когда ты будешь рядом, ты мне скажешь тебя выслушать. Я знаю сегодня, насколько это важно, это важнее всего, и не хочу забыть это завтра.
Глубокой ночью, когда Митч крепко спал, Анна тихо встала, медленно натянула рубашку, брошенную у кровати, и спустилась вниз, останавливаясь при каждом скрипе паркетины, прежде чем ступить на следующую ступеньку.
Сев за кухонный стол, она открыла блокнот Салинаса.
Первая же фраза походила на признание:
