Лавров полностью

Много и интенсивно работает Лавров в Лондоне, выступает на собраниях социалистов, готовит статьи для «Отечественных записок» и других русских журналов, собирает биографические сведения о только что скончавшемся Чарлзе Дарвине, «чтобы как-нибудь в удобное время обработать, потому что он, — пишет Петр Лаврович о Дарвине, — может быть еще более интересен как человек, чем как ученый, и как ученый это чуть ли не первый ум нашего времени».

Но что же происходит в российском подполье? «За последнее время обстоятельства сложились таким образом, что фактическое сближение между нами на одной работе делается все более нужным» — так начиналось письмо Исполнительного комитета «Народной воли» (конец 1881 года), адресованное заграничным товарищам П. Лаврову, С. Кравчинскому, П. Кропоткину, чернопередельцам и др. Из письма было видно, что главной своей целью народовольцы продолжают считать государственный переворот, началом которого будет захват политической власти.

Вместе с этим письмом Лавров получил и информацию: народовольцы решили организовать за границей издание «Вестника «Народной воли». В этой связи Исполнительный комитет обращался с предложением к Лаврову возглавить совместно с С. Кравчинским это издание, которое, отражая основную народовольческую тенденцию, не носило бы «строго партийного характера». 3(15) марта 1882 года Лавров ответил на письма Исполнительного комитета. Считая, что задачей русских социалистов-революционеров является объединение для совместной борьбы против общего врага, Лавров заявил, что если «дисциплина» партии не требует от него отказа от убеждений, то он не видит «ничего невозможного вступить самым тесным образом в связь с партией», цели которой он разделяет, хотя и считает ошибочной и даже вредной некоторую деятельность ее членов.

Идя на союз с народовольцами, Лавров и не думал скрывать от них своих опасений. Он считал неверным способ пополнения партии путем «выборов сверху», его тревожило увлечение некоторых деятелей задачами «революции для революции». Соглашаясь с тем, что партия должна быть централизованной и иметь сильный руководящий комитет, Лавров полагал, что «подобная сила в живой партии не может быть механической, а должна быть силой доверия. Надо, чтобы низшие, подчиняющиеся кружки верили, что в центре у них свои люди. Но может ли быть прочна подобная вера при «выборах сверху»? Может ли Комитет сам быть уверен при этой системе, что он представляет собою мнение большинства партии, а не едва заметного меньшинства? Полным доверием может пользоваться лишь тот Комитет, который избирается и пополняется теми, которые ему подчиняются. Сам же себя пополняющий Комитет рискует «разойтись с требованием большинства», вызвать «раздоры и распадение партии». Принять участие в «Вестнике «Народной воли» Лавров согласился лишь при условии, что его программа, «революционно-социалистическая», отражала бы мнения представителей «разных теоретических оттенков социализма».

О своем решении Петр Лаврович сообщил Варваре Николаевне и Белоголовым. Известие вызвало у них тревогу: стоит ли ему отвлекаться от научной работы? Да и может ли он рисковать своим положением?

В один и тот же день, 19 марта, они пишут Лаврову в Лондон.

Никитина: «Это жертва тяжелая, и, — простите меня, — я себя спрашиваю, вправе ли вы ее принести? Ведь такие труды, каким ваш обещает быть (речь идет, несомненно, об «Истории мысли». — Авт.), драгоценное приобретение для многих поколений, тем более в России, где еще ничего подобного нет, — ведь в этом вас заменить никто не может. Люди, обладающие тем богатым запасом сведений и той широтой и силой мысли, которые необходимы для осуществления подобной задачи, — везде и всегда одиночные явления».

Белоголовый: «Если бы мой совет мог иметь какое-нибудь на Вас влияние, я бы сказал: не предпринимайте ничего такого, что бы помешало переезду Вашему на постоянное жительство в Париж; здесь Вы положительно необходимы…»

Читал эти письма Петр Лаврович и огорчался: нет, не понимают его друзья; ведь он всегда считал нравственно необходимым для себя совмещать научную работу с революционной деятельностью; да и какое, в конце концов, значение имеет место жительства…

В середине апреля в Лондоне появился Максим Ковалевский. Тут уж стало не до Британского музея. Начались обильные ресторанные обеды — и так несколько дней, пока Ковалевский не отплыл в Америку.

Ковалевский — Лаврову, 30 апреля 1882 года: «Спешу исполнить данное Вам слово, уведомляя Вас, что, измученный бурями и рвотами, с очищенным, по-видимому, желудком и с припухшею несомненно печенью, я сегодня прибыл в Нью-Йорк».