После покушения Каракозова и не без причинной зависимости от последовавшей политической реакции в русской литературе и в самом деле наблюдалось, по выражению одного из публицистов того времени, П. Н. Ткачева, «примерное равнодушие ко всем вопросам жизни», а заодно и ко всем «предметам мысли». В статье Лаврова «Современный русский мыслитель, едва ли известный читателю», написанной в Тотьме (до сих пор не опубликованной), прекрасно характеризовалась «мелочность общественной жизни», «муравьиное», по его выражению, существование большинства отечественной интеллигенции того времени: «Когда общество переживает трудную эпоху, когда лучшие люди гибнут или впадают в отчаянье относительно будущности своего отечества, когда политические и экономические вопросы собирают кругом все более мрачные тучи на горизонте, тогда чувствуешь какое-то внутреннее возмущение, вступая в мирный круг филистеров, собравшихся в тихой комнате пред камином, и слушая, как они, с сигарами во рту, проводят долгие часы в живом совещании о кровообращении паука, о новооткрытой надписи в древнем Элевсисе, о перебое звуков при переходе литовского слова в древнегреческое, о том, кто был последний гофбашмачник императрицы Анны Ивановны, или о том, кому именно из знакомых ему дам и девиц адресовал Александр Сергеевич Пушкин найденную без подписи французскую записку 1825 года, где извиняется, что не был накануне на вечере, как обещал». Эти почтенные господа с их муравьиными интересами вполне удовлетворены: небольшой кружок, призрак общественности заменяет им общество…
Обращение Лаврова к основанному Стасюлевичем либеральному «Вестнику Европы» было вынужденным. «Выбор для меня журналов сейчас крайне ограничен», — признается Петр Лаврович в одном из писем. Однако скоро судьбе угодно было смилостивиться: Лавров начинает сотрудничать и в обновленных «Отечественных записках» Некрасова и Салтыкова-Щедрина, и в «Современном обозрении» Тиблена, и в газете «Неделя»… А в «Невском сборнике» в 1867 году он публикует статью «Несколько мыслей об истории мысли» — первый набросок задуманной в заключении грандиозной «Истории мысли».
Множество статей Лаврова печатается в «Отечественных записках». В третьем номере за 1868 год публикуется, в частности, его «Письмо провинциала о задачах современной критики» (на обложке в оглавлении «…р… р. ъ» — два «р» из имени и фамилии Лаврова). Основные идеи статьи, такие характерные для Лаврова: единство жизни и знания, гимн критике, проповедь не только слова, но и дела. Говоря о том периоде в развитии русской общественной мысли, который начался еще при жизни Белинского, Лавров пишет, что перипетии этого бурного периода «еще слишком свежи в памяти у всех, чтобы напоминать о них. Имена его деятелей еще заставляют сильнее биться от сочувствия или от негодования сердца мыслящих русских. Заслуги этих деятелей в пользу русской мысли забыть невозможно. Их ошибки… Но только бесчестный человек бросает громкий укор за ошибки тем, кого раздавила история своим тяжелым колесом и чья кровь еще не обсохла на ее колесе». Эта статья Лаврова имела довольно много откликов: в «Неделе» на нее сослались Н. Михайловский и Д. Минаев, в «Деле» — П. А. Гайдебуров…
Жизнь в «трущобе», как Лавров называл место своей ссылки, все же угнетала его. Он не надеялся, что хлопоты близких, друзей о перемещении его поближе к столице, будут успешными. Хоть бы в Вологду перебраться: там будет с кем о серьезных вещах потолковать, там — Николай Васильевич Шелгунов, друг М. И. Михайлова, соратник Чернышевского, блестящий публицист (знакомый еще по Петербургу), там — климат помягче, там — врачи, наконец…
В конце июля 1868 года Лавров подает ходатайство о разрешении переехать на жительство в Вологду, ссылаясь на расстроенное здоровье — как свое, так и престарелой матери (в Тотьме они лишены всякого медицинского пособия). Вице-губернатор ходатайство поддержал. Разрешение было получено, и 29 августа Лавров выехал в Вологду.
При отъезде Лаврова из Тотьмы Гернет, Чаплицкая и еще несколько человек из местных жителей и ссыльных решили проводить его. Купили шампанского, наняли три тройки и часов в 12 отправились на Коровинскую (первую от Тотьмы) станцию. Там сидели часа четыре, разговорам конца не было. А при выходе Лаврова к экипажу подняли его на руки и с криком «ура!» внесли в тарантас. И когда тронулся тарантас, вновь «ура!» кричали.
