Еще успел Лавров сфотографироваться в фотографии A. П. Шевякова, родственника сблизившегося с Лавровым ссыльного Николая Иваницкого, отправленного вскоре в Тотьму. Получили эту карточку и в Петербурге, B. Г. Бенедиктов, увидев ее, заплакал…
3 октября прибыл Лавров на новое место жительства. («Пред Кадниковом Тотьма город живой и веселый», — скажет Петр Лаврович через полгода). Поселяется он в доме Снеткова на Дворянской улице. Одиночество становится еще чувствительнее, и Лавров глушит его усиленными занятиями. «Мысль — единственно дозволенное развлечение и утешение узника», — заметил однажды П. Н. Ткачев, обладавший серьезным опытом по этой частя: не раз сидел в Петропавловке. Ссыльный, конечно же, не заключенный, но уж больно одиноко — духовно — в Кадникове Лаврову. Одиночество будит мысль, а для публициста мыслить — значит писать. Впрочем, вопреки мнению жандармов и соглядатаев, книжным червем Лавров отнюдь не становится: встречается с гимназистами и семинаристами, которым дает переписывать свои работы, устраивает литературные вечера.
Правда, о многом мы можем только догадываться. Письма Лаврова к Н. А. Гернету полны каких-то, сейчас нам не очень ясных, намеков и указаний. Безусловно одно: помимо жизни явной, Лавров ведет еще и потайную жизнь, в которой немалую роль играет все та же Анна Павловна. В качестве передатчиков писем между Тотьмой и Кадниковом используются обычно лесные ревизоры. Да и с Вологдой у Лаврова налаживаются связи, тут ему особенно покровительствует чиновник канцелярии губернатора Н. В. Кедровский; от него Петр Лаврович получает иногда информацию, для ссыльно-поднадзорного вовсе не предназначенную.
Здоровье между тем становилось явно хуже. Начали мучить мигрени. 25 ноября Лавров пишет Гернету, что перед ним выбор: или несколько лет хорошей работы — и конец, или более длинный период литературной деятельности, вечно сдерживаемой, однако, заботой о здоровье… «Я предпочитаю первое в эту минуту. Все обстоятельства моей нынешней жизни и вся настоящая обстановка привели меня к тому убеждению, что так лучше и вероятнее получить лучшие результаты для себя и для других… Теперь же мне и нравственно невозможно отказаться временно от работы. И то работа идет гораздо хуже. Только что теперь кончаю статьи, которые давно бы уже покончил и отослал в другое время…»
Это, конечно, в первую очередь об «Исторических письмах» речь: под псевдонимом «П. Миртов» они печатаются в «Неделе», а в Петербурге идут переговоры — и Лавров в курсе этого — об их отдельном издании.
«Исторические письма» — произведение, находящееся как бы на слиянии различных линий научных интересов Лаврова. Разрабатывавшаяся им в 50—60-е годы антропология, практическая философия, в центре которой — цельная личность, стыкуется здесь с фундаментальными проблемами и темами философии истории: прогресс, цивилизация, идеал, государство и т. п. В этом смысле это произведение, пожалуй, самое главное в теоретическом творчестве Лаврова — является вместе с тем и одним из характернейших для социально-философской мысли России этого периода.
