Множество карт, осколки стекла, обрывки одежды и другой хлам были погребены под снегом. Сестра увидела пестрое пятно, подобрала его и обнаружила, что держит знакомую картинку: карту с фигурой, завернутой в черное, с белым, похожим на маску лицом. Серебряные глаза светились ненавистью, а посреди лба располагался третий, алый глаз. Она скорее разорвала эту карту на кусочки, вместо того чтобы положить в свою сумку вместе с Императрицей.
А потом Сестра наступила на что-то мягкое, и, когда нагнулась, чтобы смахнуть снег и посмотреть, что это такое, ей на глаза навернулись слезы. Это была обгорелая синяя меховая кукла. Сестра взяла ее в руки и, увидев свисающее маленькое колечко, потянула за него. В морозной тишине тихий искаженный голосок простонал: «Да-а-ай пече-енье», и этот звук разнесся по стоянке, где лежали скелеты.
Коржик перекочевал в сумку Сестры. Теперь пришло время покидать Мэтсон, потому что детского скелета на стоянке не было, а Сестра лучше, чем когда-либо, осознала, что они ищут ребенка.
Они скитались по Канзасу больше двух лет, живя в разных перебивавшихся с хлеба на воду поселениях. Затем повернули на север, в Небраску, потом на восток, в Айову, и теперь шли на юг, в Миссури. Край страдания и жестокости раскрывался перед ними как непрекращающаяся галлюцинация, которую невозможно рассеять. Часто Сестра, вглядываясь в стеклянное кольцо, ловила неясный контур человеческого лица, смотревшего на нее, словно через плохое зеркало. Смутное это лицо неизменно являлось ей на протяжении семи лет, и, хотя Сестра не могла сказать о нем ничего определенного, она думала, что оно сначала было очень молодым — лицом ребенка. Мужского или женского пола — она не могла определить, но с годами лицо менялось. В последний раз Сестра видела его четыре месяца назад, и у нее сложилось впечатление, что все его черты были начисто стерты. С тех пор неясный облик не появлялся.
Иногда Сестра чувствовала уверенность, что следующий день принесет ответ, но дни проходили, складываясь в недели, месяцы и годы, а она все искала и не находила. Дороги продолжали вести их с Полом через опустошенные пригороды, вымершие города, по краю развороченных развалин, там, где когда-то жили люди. Много раз она падала духом, решала бросить поиски и остаться в одном из поселений, через которые они проезжали, но мешала опухоль. Теперь Сестра думала, что единственное место, где ее могли принять, — это колония страдающих от маски Иова.
Но правда заключалась в том, что она боялась слишком долго оставаться на одном месте. Она постоянно оглядывалась, опасаясь, что черная фигура с переменчивым обликом наконец найдет ее и подкрадется сзади. В ее кошмарах у Дойла Хэлланда, или Дэйла Холлмарка, или как там он еще себя называл, был единственный алый глаз на лбу, как у мрачной фигуры на карте Таро.
Часто Сестра чувствовала мурашки на коже, будто он был где-то совсем рядом, почти вплотную к ней, и тогда она и Пол снова снимались с места. Сестру пугали перекрестки — она знала, что неверно выбранная дорога может привести их в его поджидающие лапы.
Она отогнала от себя воспоминания.
— А как вы? Давно здесь?
— Восемь месяцев. После семнадцатого июля я уехал из Амарильо на север вместе со своей семьей. Мы три года жили в поселении на реке Пургатуар, к югу от Лас-Анимаса, в Колорадо. Там было полно индейцев. Некоторые из них были ветеранами Вьетнама, и они научили нас, глупых горожан, как строить хижины из грязи и выживать. — Он страдальчески улыбнулся. — Это было для меня шоком: после жизни в особняке, который стоил миллионы, я вдруг оказался в грязи и коровьем навозе. Так или иначе, двое из наших детей умерли в первый же год — радиация. Но когда пошел снег, мы оказались в тепле и чувствовали себя чертовски счастливыми.
— Почему вы там не остались? — спросил Пол.
Хью уставился на огонь. Прошло немало времени, прежде чем он ответил:
— У нас была община, около двухсот человек. Были запасы зерна, немного муки и солонины и много консервов. Речная вода, хоть и не абсолютно чистая, давала нам возможность поддерживать жизнь. — Он потер культю. — Потом пришли они.
— Они? Кто это?
— Сначала трое мужчин и две женщины. Они приехали на джипе и «бьюике» с бронированным лобовым стеклом. Остановились в Чистилище — так мы называли наш город — и захотели купить половину нашей еды. Конечно, мы наотрез отказались ее продавать. Мы бы умерли от голода, если бы продали. Они стали нам угрожать, сказали, мы пожалеем, что не согласились. Я помню, Кертис Красное Перо — он был нашим главным, служил во Вьетнаме — пошел в свою хижину и вернулся с винтовкой. Он приказал им уйти, и они ушли.
Хью замолчал и медленно сжал кулаки над столом.
— Но вернулись, — сказал он тихо. — В ту же ночь. Да, они вернулись — с тремя сотнями вооруженных солдат на грузовиках и сровняли Чистилище с землей… Убивали всех подряд. Всех.
Его голос надломился, и какое-то время он не мог продолжать.
