Хатчинс был примерно в трех футах от нее, когда сломанную коляску швырнуло ему в голову. За секунду он вспомнил, как однажды его выкинули с ринга в Гейнсвилле и приложили о бетонный пол. Затем он лежал неподвижно.
Джош очнулся — он не знал, сколько времени прошло, — от звука пронзительного хихиканья. Двигаться он не мог и решил, что все кости у него переломаны.
Смеялись в десяти-пятнадцати футах от него. Хихиканье стало тише и перешло в фырканье, которое превратилось в какой-то чужой язык. Джош подумал, что это, должно быть, немецкий. Последовали фрагменты на других языках — китайском, французском, датском, испанском и каких-то диалектах, которые выскакивали один за другим. Потом ужасный грубый голос заговорил по-английски с сильным южным акцентом:
— Всегда ходил один… всегда ходил один… всегда… всегда…
Джош мысленно обследовал свое тело, пытаясь обнаружить, что работает, а что нет. Правая рука омертвела — вероятно, была сломана. В ребрах и плечах пульсировала боль. Но он знал, что ему повезло: удар, который ему достался, мог бы проломить череп, не будь маска Иова такой толстой.
Голос изменился, перейдя в певучий говор, который Джош не мог понять, затем опять зазвучал английский — на сей раз с мягким акцентом жителя Среднего Запада:
— Ведьма… ведьма… она умрет… но не от моей руки… О нет… не от моей руки…
Хатчинс медленно попытался повернуть голову. Боль прострелила ему спину, но шея все-таки двигалась. Он постепенно обернулся к бредящему существу, скорчившемуся в грязи на другой стороне берлоги.
Человек с алым глазом смотрел на свою правую руку, по пальцам которой бегали бледно-голубые язычки пламени. Лицо его было диким сочетанием различных масок. Чудесные светлые волосы смешивались с грубыми черными, один глаз был голубой, а другой карий, верхняя челюсть выступающая, а нижняя — втянутая.
— Не от моей руки, — сказал он. — Я заставлю их сделать это. — Подбородок у него удлинился, порос щетиной, которая за несколько секунд превратилась в рыжую бороду и так же быстро исчезла. — Я найду способ заставить их сделать это.
Рука человека задрожала, сжалась в крепкий кулак, и маленькие голубые язычки исчезли.
Джош стиснул зубы и пополз к серому свету — медленно, с трудом. Он замер, снова услышав шепот этого человека: «Мы пляшем вокруг кактуса в пять часов утра…» Затем все перешло в невнятное бормотание.
Хатчинс пробирался вперед. Ближе к отверстию. Ближе.
— Беги, — сказал человек с алым глазом высоким, усталым голосом.
Сердце у Джоша застучало, потому что он знал: чудовище в темноте разговаривает с ним.
— Давай. Беги, — продолжал монстр. — Скажи ей, что я сделаю это… Сделаю руками самих же людей. Скажи ей… Скажи ей…
Джош пополз наверх, к свету.
— Скажи ей… Я всегда ходил один.
Когда Джош поспешно выбрался из люка, ребра у него жутко болели и он чудом не потерял сознание, но он знал, что нужно удирать, иначе он превратится в мертвое мясо.
И он полз, не обращая внимания на суетившихся вокруг крыс. Холод пробирал его до самых костей. Джош со страхом ждал, что человек с алым глазом схватит его. Но ничего не произошло. Он понял, что его жизнь спасена — то ли потому, что человек с алым глазом ослаб, выдохся, то ли потому, что хотел, чтобы его слова дошли до Сван.
«Скажи ей, что я сделаю это руками самих же людей».
Джош постарался встать, но снова упал ничком. Прошла минута или две, прежде чем он сумел собрать всю свою волю и подняться на колени, а затем все-таки встал, как дряхлый трясущийся старик.
Шатаясь, он двинулся по переулку к костру у хижины Глории. Но силы оставили его, и он рухнул на землю, словно огромное срубленное дерево, и не увидел, как Робин и мистер Половски бегут к нему.
Роланд Кронингер поднес к глазам бинокль. В морозном воздухе кружил снег и уже почти засыпал трупы и разбитые машины. У въезда в торговый центр горели костры. Роланд знал: солдаты «Верности» тоже несут сторожевую службу.
Он услышал медленный раскат грома, в тучах пробилось острие голубой молнии. Окинув взглядом площадку, он обнаружил замерзшую руку, торчавшую из сугроба, груду смерзшихся тел, серое лицо юноши, глядящего в темноту.
«Бесплодная земля, — подумал Роланд. — Да. Бесплодная земля».
Опустив бинокль, он прислонился к бронемашине, которая прикрывала его от снайпера. Ветер донес стук молотков. «Бесплодная земля». Вот что это была за последняя Божья молитва! Он старался припомнить, где слышал ее раньше, только тогда это была не молитва — и слышал ее не сэр Роланд. Это было воспоминание ребенка Роланда. Нет, не молитва. Это были стихи.
Он проснулся утром в своем черном трейлере и вспомнил мисс Эдну Меррит. Она была учительницей английского — одна из тех старых дев, которые словно родились шестидесятилетними. Там, во Флагстаффе, она преподавала старшеклассникам начальный курс английской литературы. Роланд увидел мисс Меррит с раскрытым томиком «Нового Оксфордского сборника английской поэзии» в руках.
