— Отдай его, пусть оно будет у меня, хорошо?
— Ми нинья ме пердона, — всхлипывала девушка. — Мадре де Диос, ми нинья ме пердона.
— Что она говорит? — спросила Бет, подойдя к ним.
— Не знаю.
Сестра взялась за стеклянное кольцо и осторожно потянула к себе. Латиноамериканка вцепилась в него, качая головой взад и вперед.
— Отдай, — настаивала Сестра. — Пусть будет у меня.
— Мое дитя простило меня! — неожиданно сказала латиноамериканка. Ее широко раскрытые глаза были полны слез. — Матерь Божья! Я видела в нем ее лицо! И она сказала, что прощает меня! Я свободна! Матерь Божья! Я свободна!
Сестра изумилась:
— Я… не думала, что ты знаешь английский.
Теперь настала очередь латиноамериканки изумленно моргать.
— Что?
— Как тебя зовут? И почему же ты до сих пор не говорила по-английски?
— Меня зовут Хулия. Хулия Кастильо. Английский? Я не… знаю, что вы имеете в виду.
— Или я сумасшедшая, или она, — сказала Сестра. — Давай. Пусть оно будет у меня.
Она потянула кольцо, и девушка отпустила его.
— Хорошо. Почему же ты раньше не говорила по-английски, Хулия?
— Но компрендо, — ответила она. — Доброе утро. Добрый день. Рада видеть вас, сэр. Спасибо.
Хулия пожала плечами и рассеянно махнула в сторону юга.
— Матансас, — сказала она. — Куба.
Сестра повернула голову к Бет. Та отступила на два шага, на ее лице появилось странное выражение.
— Кто это спятил, Бет? — спросила у нее Сестра. — Хулия или я? Эта девушка знает английский или нет?
— Она говорила по-испански. Она не сказала ни слова по-английски. Ты… поняла, о чем она говорила? — удивилась Бет.
— Черт возьми, да, я поняла ее! Каждое словечко! Не…
Сестра внезапно умолкла. Ее руку, державшую стеклянное кольцо, слегка покалывало. Арти вдруг сел и икнул у костра.
— Эй! — сказал он слегка охрипшим голосом. — А где же вечеринка?
Сестра опять протянула стеклянное кольцо Хулии. Латиноамериканка неуверенно коснулась его.
— Что ты говорила про Кубу? — спросила Сестра.
— Я… из Матансаса, с Кубы, — ответила Хулия на чистейшем английском. Ее глаза озадаченно расширились. — Моя семья приплыла сюда на рыбачьей лодке. Отец немного говорил по-английски, и мы поехали на север, чтобы работать на швейной фабрике. Как это… вы понимаете мой язык?
Сестра посмотрела на Бет и спросила:
— Что ты слышала? Испанский или английский?
— Испанский. А вы слышали что-нибудь другое?
— Да.
Она взяла кольцо из рук латиноамериканки.
— Теперь скажи что-нибудь. Что угодно.
— Ло сиенто, но компрендо, — покачала головой Хулия.
Сестра бросила на нее взгляд, а затем медленно поднесла кольцо к лицу, чтобы всмотреться в его глубину. Ее рука дрожала, и она чувствовала какие-то толчки энергии, проходящие от кисти к локтю.
— Это она, — сказала Сестра, — эта стеклянная вещь. Я не знаю, как и почему, но… кольцо позволяет мне понимать Хулию, и она тоже понимает меня. Я слышала, будто она говорит по-английски, Бет… А ей, наверное, казалось, что я говорю по-испански.
— Это безумие, — отозвалась Бет, но тут же подумала о прохладном потоке, омывавшем ее колени, и о том, что ее горло уже не казалось высохшей пустыней. — Это ведь просто стекло и драгоценные камни?
— Вот. — Сестра подала ей кольцо. — Проверь сама.
Бет провела пальцем по одному из колосьев.
— Статуя Свободы, — сказала она.
— Что?
— Статуя Свободы. Вот что оно мне напоминает. Даже не саму статую, а… венец на ее голове.
Она подняла кольцо к голове, колосьями кверху.
— Это могла бы быть корона?
— Я никогда не видел принцессы красивее, — произнес мужской голос из темноты за костром.
Бет тут же опустила кольцо, чтобы защитить его от чужих глаз, и отпрянула в противоположную от прозвучавшего голоса сторону. Сестра напряглась:
— Кто здесь?
Она почувствовала, что кто-то медленно идет по развалинам, приближаясь к костру.
В освещенный круг вступил мужчина. Его взгляд по очереди задержался на каждом из путников.
— Добрый вечер, — вежливо произнес он, обращаясь к Сестре.
Это был высокий широкоплечий человек с царственной бородой, одетый в пыльный черный костюм. Коричневое одеяло окутывало его плечи и шею, как крестьянское пончо, а на бледном, с острым подбородком лице, будто следы кнута, розовели шрамы от глубоких ожогов. Запекшаяся рана зигзагом пролегла по широкому лбу от левой брови до скулы. Большая часть рыже-седых волос сохранилась, хотя на голове виднелись пятна голой кожи размером с долларовую монету. Изо рта и носа шел пар.
— Не возражаете, если я подойду поближе? — спросил он с расстановкой. В голосе его слышалась боль.
Сестра не ответила. Человек ждал.
— Я не кусаюсь, — сказал он.
Мужчина дрожал, и она не могла отказать ему в тепле.
— Подходите, — осторожно разрешила она и отступила, чтобы дать ему пройти.
Морщась, он прохромал к костру. Сестра увидела, что́ причиняет ему боль: зазубренная полоска металла пронзила его правую ногу выше колена и вышла на три дюйма с другой стороны. Он прошел между Сестрой и Бет прямо к огню и протянул к нему руки:
— Ах, как хорошо! Снаружи, должно быть, изрядно ниже нуля!
