- Подумать о его судьбе? Иными словами, ваше преосвященство, вы предлагаете мне догадаться, каким способом вы собираетесь умертвить своего короля? И каким же? Ядом? Ударом кинжала? Удавкой? Или решили приготовить для меня более изысканный способ? Что ж, это, возможно, прославило бы наше королевство, ведь оно все еще остается безнадежно провинциальным, несмотря на все мои многолетние старания, - из-под балдахина долетел вздох.
- И это речи короля! – канцлер внезапно перешел с колоратурного сопрано на бас. – Королю нет дела до того, что его королевство рухнуло в пропасть, в котором завтра, может быть, начнется голод…
- Вы правы, господин канцлер. Это речи короля, канцлер которого прозевал мятеж, а ведь мятеж этот готовился под носом у правительства. Это речи короля, канцлер которого вступил против него в заговор…
- Это речи короля, который и знать не хотел, что творится в его королевстве, короля, который думал не о нуждах государства, а о собственных удовольствиях, короля, который погряз в пороке, короля, который потратил государственную казну на театры, оперы и прочую дребедень…
- Кого вы называете дребеденью, господин канцлер? Разве пристало так отзываться о даме, которая преподала вам уроки … гм, колоратурного пения? Но если вы думаете, что ваше пение услаждает слух окружающих, вы, право, чуточку заблуждаетесь…
Канцлер в ярости затопал ногами, из глотки его вылетел хрип.
- Вот видите, - заметил король. – Колоратурное пение бывает не только неприятно для слуха, но и опасно для голоса. Именно поэтому я и предпочитаю меццо-сопрано.
- Ваше величество, - золотой крест на мантии архиепископа качнулся, - вы, должно быть, не знаете, что здание Оперы, столь вам дорогое, ибо было построено по вашему приказу, выгорело дотла. Теперь в столице возвышается лишь остов этого здания, огромный черный остов.
Рука короля сжалась в кулак.
- Я не знал этого, - произнес Людвиг дрогнувшим голосом. – Я не знал… Господин архиепископ, вы можете быть довольны, ваши слова попали точно в цель.
- Но музей изящных искусств, - вдруг произнес граф фон Плетценбург, взгляд которого продолжал нервно шарить по золотистым узорам обоев, - но музей изящных искусств ничуть не пострадал от огня. Все бесценные полотна целы.
Рука короля оставалась сжатой в кулак. Король молчал.
- Возможно, что музей постигнет участь здания Оперы, - сухо произнес архиепископ. – Если вспыхнет новый мятеж. А он обязательно вспыхнет, если король Людвиг Вительсбах не отречется от власти.
- Не сомневаюсь, что вы попытаетесь разжечь новый пожар, господин архиепископ, - голос короля звучал глухо и горько. – Мне кажется, у вас это хорошо получается.
- Довольно с нас пожаров, - вмешался канцлер. – Подпишите акт отречения, государь. Так будет лучше и для вас, и для ваших несчастных подданных. У вас нет выбора.
- Нет выбора? Вы заблуждаетесь, господин канцлер: король имеет выбор между отречением и смертью.
- Нет, это вы заблуждаетесь, ваше величество, - архиепископ шагнул вперед и его фигура, похожая на огромную черную тень, нависла над постелью короля. – Вы ошибаетесь. Если вы не подпишите акт отречения, вас ждет не смерть.
- Что же тогда? Заключение? Изгнание? – король произнес эти слова с холодным, спокойным презрением.
- Ни то и ни другое, - неподвижный силуэт архиепископа по-прежнему тяжелой тенью нависал над королем. – Вас просто объявят сумасшедшим. Официально, принародно. К вам приставят санитаров, двух-трех дюжих молодцов. Похожих на тех, которых вы приставили к своему брату. И вы будете жить под их неусыпным присмотром, жить тихо и спокойно, здесь, в вашем любимом Лебедином замке. Вот и все.
- Ах, да! Мне уже говорили об этом, но я позабыл, - безучастно сказал король.
- Это решение, - слова архиепископа как хлопья снега, слетали на постель короля, - это решение поддерживает правительство и одобряет Церковь. А что еще нужно?
Темные губы короля горько искривились.
- Правительство и Церковь, - прошептал он. – А что еще нужно?
- Выбирайте, государь! – тяжелый золотой крест теперь почти касался груди короля, - выбирайте: добровольное отречение, продиктованное заботой об интересах государства и благе подданных, или же принудительное отрешение от власти и позорное взятие под опеку. Выбирайте, государь, кем вы хотите остаться в истории: благородным и великодушным монархом или жалким безумцем. Выбирайте же!
- И сейчас же! – взвизгнул канцлер.
Граф фон Плетценбург молчал, глядя в сторону.
В воздухе повисла тишина.
Король дернул за веревку, свисавшую с балдахина, шторы раздвинулись, в спальню хлынул поток яркого света. И все увидели, что глаза короля больше не были голубыми. Они стали темными, почти черными, какими до минувшей ночи были глаза принца Отто.
***
Золотые лучи вышедшего из-за облака солнца упали на бледное лицо принца, и Фабиан в который уже раз впился взглядом в голубой лед его глаз.
- Этого не может быть, - пробормотал он, - этого не должно быть! Твои глаза действительно поменяли цвет. Так не бывает!
Принц взглянул на Фабиана, тот отшатнулся, как будто в лицо ему ударил нестерпимый холод.