Да, мама знает. И она тоже. Ей больно от одной мысли об этом, но ведь по-другому никак. Бабушка наклоняется к ней, берет ее руки в свои и рисует неровные круги большими пальцами по тыльным поверхностям ее кистей.
– Послушай меня внимательно, милая. Ты не виновата. И ты не должна себя винить.
Она открывает рот, чтобы что-то сказать, но бабушка продолжает:
– Не вини себя. Вини того, кто на самом деле виноват во всем. Ты понимаешь меня?
Хэвен кивает.
– Мне жаль, милая. Я люблю тебя больше всего на свете, я так сильно не хочу расставаться с тобой. Но я знаю, что должна. Я знаю, что делаю это, чтобы защитить тебя, и от этой мысли мне становится легче. И тебе должно стать легче, ведь рано или поздно, ты вернешься ко мне. Когда-нибудь это произойдет. Но сейчас ты должна быть сильной. Ты должна закрыть глаза.
Хэвен подчиняется. У нее просто нет другого выбора.
Она чувствует шершавые подушечки пальцев Клавдии, медленно скользящие по ее коже. По щекам, по лбу, по плотно зажмуренным векам. Голос бабушки доносится до нее откуда-то издалека…
– Прежде, чем я сделаю это, ты должна пообещать мне, что запомнишь кое-что. Кое-что важное. Это единственное, о чем ты должна помнить. Пусть это сохранится в глубине твоего разума. Скажи мне. Скажи мне, какие три вещи важнее всего?
Хэвен охватывает странное приятное ощущение. Будто она погрузилась в теплую воду и единственное, что она чувствует – пальцы бабушки на своем лице. И единственные три вещи, которые важны…
– Дневник.
Она облизывает неожиданно пересохшие губы. Пальцы бабушки замирают на ее переносице.
– Кувшинки.
Она ныряет глубже в теплую воду. Окружающий мир рассыпается подобно песку.
– Рябина.
– Правильно, милая, – голос Клавдии – последнее, что осталось от быстро ускользающего от нее мира. – Остальное неважно.
Вдруг ее охватывает паника. Она хочет возразить, открыть рот и сказать, что бабушка не права, ведь есть вещи куда важней. Ками, Тайлер, их дружба. Она хочет сказать это, но мир вокруг нее исчез, и скоро сама она исчезнет.
– Ты забудешь. Забудешь все.
И она забывает. Растворяется в теплой невидимой воде, становится ее частью. Исчезает, как и все ее детские воспоминания.
Лишь одно остается. Три слова, выжженные на месте ее расплавленного разума.
Дневник. Кувшинки. Рябина.
Первое, что она чувствует, когда приходит в себя, это сладковатый терпкий запах. Мозг путается, в первое мгновение после пробуждения ошибочно приняв его за аромат лимонного печенья, которое Клавдия пекла для нее в детстве, но потом она узнает его. Мамины духи. Последний подарок папы. Вероятно, последнее напоминание о нем. С трудом она садится на больничной койке. Ноги сводит судорогой, и все конечности болят так, как будто ее сбила машина. Перед глазами пляшут черные точки, и боль в висках почти невыносимая.
– Мам, мне плохо.
