Первая ночь была ужасной, и это мягко сказано. Элизабет лежала в темноте, устрашенная осознанием места, где находилась, и рисовала кошмарные картины своей вероятной судьбы; когда же она наконец беспокойно заснула, ей привиделись страдания, кровь и смерть настолько реальные, что она пробудилась, вся в поту и тяжело дыша. К своему облегчению, она услышала лишь тихий храп Кэт и ровное дыхание Бланш, спавших на тюфяках.
И вдруг она поняла, что в комнате есть кто-то еще. В тусклом свете тлевших в камине углей виднелся темный неподвижный силуэт, стоявший в изножье кровати, – женская фигура в похожем на нимб головном уборе, лицо которой оставалось сокрытым мраком.
Как ни странно, Элизабет не испугалась, даже поняв, что силуэт не принадлежит к миру живых. Она тут же узнала его, припомнив многолетней давности визит в Хивер, к принцессе Анне, когда – в чем она не сомневалась – ей точно так же явилась та же фигура. Тогда, как и сейчас, она ощущала странное спокойствие и готова была до конца своих дней уверовать, что к ней явилась ее мать Анна, дабы утешить и придать сил ввиду грядущих испытаний. Анна, единственная, кто мог понять страдания Элизабет. Наверное, узы любви оказались сильнее смерти – так подумала Элизабет, желая, чтобы тень Анны осталась с ней еще хоть на несколько мгновений.
– Мама? – прошептала она не своим голосом.
Фигура не шелохнулась, но Элизабет вдруг почудилось – или, по крайней мере, так она надеялась, – что та узнала ее; затем призрак начал таять, пока не исчез совсем, и Элизабет подумала, не приснилось ли ей все это. И тем не менее к ней вернулись прежнее спокойствие и силы, которые, как она знала, понадобятся ей, чтобы достойно встретить неизбежное.Сэр Джон услужливо откликнулся на жалобу насчет окон и немедленно послал людей, чтобы те открыли запоры. Он был безупречно вежлив, учтив и, не теряя времени даром, пригласил Элизабет каждый вечер ужинать с ним в его апартаментах. Хотя она и была благодарна за ежевечернее сопровождение своей особы в его уютный деревянно-кирпичный дом через дворцовую территорию, визиты эти стали для нее настоящим испытанием, ибо тот выходил на лужайку Тауэр-грин, где сохранялась зловещая плаха, возведенная для казни леди Джейн Грей.
«Почему ее не убрали?» – с трепетом думала Элизабет. Не потому ли, что плаху предполагалось использовать снова? И не она ли станет следующей жертвой? Неужели они настолько уверены, что сумеют доказать ее вину?
На второй вечер, сидя за жареной куропаткой и тушеными сливами, она не удержалась и задала сэру Джону вопрос.
– Я не получал никаких распоряжений, – ответил тот. – Поскольку приближается свадьба королевы с испанским принцем, у ее величества наверняка есть дела поважнее, чем убирать плаху.
Элизабет надеялась, что он прав. И все же она не могла избавиться от подозрения, что плаху держат для нее, и неизменно содрогалась при виде последней.
Сам дом лейтенанта повергал ее в уныние, навевая мрачные мысли. Плотно ужиная и поддерживая светскую беседу с сэром Джоном и леди Бриджес, она ни на минуту не забывала, что последние акты трагедии ее матери разыгрались в комнатах наверху. Каждый раз, приблизившись к дому, она видела их решетчатые окна, с болью осознавая, что те выходят прямо на Тауэр-грин. Если бы Анне хватило смелости выглянуть в окно, она бы увидела, как для нее возводили плаху.– Леди Ли говорила, что плотники в последние ночи никому не давали заснуть, все стучали молотками и топорами, – рассказывала Кэт.
