Мария лежала в постели, глядя на лунный свет, который падал в распахнутое окно. Рядом ровно дышал Филипп – ее Филипп, ее радость и любовь. Их брак определенно принес немалую политическую выгоду, но лично она не могла и мечтать о большем. Ее молодой и статный муж был воплощением учтивости, как в постели, так и вне ее, и постоянно оказывал ей знаки внимания. Он был мягок с ней в брачную ночь и проявил бесконечное терпение, несмотря на ее неопытность и девичью скромность. Она перенесла боль с достойной королевы силой духа и через несколько недель открыла, что ей стало намного легче исполнять супружеский долг. Ей даже начало это нравиться, хотя, конечно, она не могла Филиппу сказать об этом: никто из них никогда не упоминал о том, что происходило в супружеской постели. В понимании Марии ее роль заключалась в том, чтобы лежать неподвижно, покоряясь его ласкам, и молиться о наследнике, – что, по ее мнению, у нее получалось неплохо. Оставалось лишь забеременеть, и тогда сестра Элизабет, ставшая бельмом на глазу, – если, конечно, она вообще ей сестра – могла пойти и удавиться.
Рядом с ней притворялся спящим Филипп. Он молился о том, чтобы эта высохшая старая дева наконец забеременела и у него появилась причина воздерживаться от супружеского долга и, возможно, на какое-то время вернуться в Испанию. Он ненавидел Англию и знал, что точно так же здесь ненавидят его самого. Что касалось невесты – он сделал все, что требовал от него отец, оказывая ей все положенные знаки внимания, хотя ему пришлось зажмуриться и чуть не изнасиловать себя, осаждая неприступную крепость ее девственности. К счастью, на помощь ему пришли сладкие мысли о прекрасной любовнице в далеком Мадриде.
Что ж, сделанного не вернешь – он начал привыкать к своей невинной, любящей и покорной жене. В конце концов все женщины примерно одинаковы в постели – вот только эта почему-то считала, что лучше лежать не шевелясь, покуда он отрабатывал свою повинность. К счастью, при английском дворе хватало дам, и многие готовы были отдаться добровольно… Ему потребовалось не так много времени, чтобы супружеская постель перестала быть для него единственным ночным пристанищем. И все же он проводил в ней бо́льшую часть ночей, делая все возможное, чтобы обрести наследника, и наступая на горло собственному отвращению. Возможно, в смысле будущего английской церкви и в силу прочих политических соображений брак этот был заключен на небесах, но лично ему, Филиппу, приходилось платить за это слишком дорогую цену. «Господи, – страстно молился он, – дай мне сил испить эту чашу. Прошу тебя, Боже, пусть она поскорее зачнет».
