Бедингфилд стоял перед ней с трагическим выражением на лице.
– Ничего не понимаю, – печально сказал он. – Я получил выговор от совета за то, что позволил вам отослать королеве столь неуважительное и грубое письмо. Ничего не понимаю. Я же его читал…
– Да, сэр Генри, – мило улыбнулась Элизабет. – И я переписала его по вашему указанию.
– Будь это ваш первый вариант, – недоумевал он, – я бы понял. Но так или иначе, вам снова запрещено писать ее величеству.
– Мне очень жаль, – ответила Элизабет, но ее это уже не слишком заботило, поскольку она высказала Марии все, что хотела, облегчив себе этим душу. Возможно, Мария все-таки ощутила угрызения совести, что и вызвало ее гнев? – Полагаю, писать совету мне все еще можно?
– О нет, – поспешно возразил сэр Генри. – Они, скорее всего, имели в виду, что вам запрещено писать как королеве, так и совету.
– Там так и сказано? – спросила Элизабет, кивая на письмо в его руках.
Бедингфилд быстро проглядел письмо:
– Нет, там говорится только про королеву, хотя то же, конечно, относится и к совету.
– Это лишь ваше предположение! – вознегодовала Элизабет. – Вы не можете помешать мне обращаться к совету без прописанного запрета. Иначе я окажусь отрезана от всего мира – как распоследний заключенный Ньюгейта [17] , если не хуже!
– Прошу прощения, сударыня, но я должен придерживаться духа, а не буквы закона, – настаивал сэр Генри.
– Тогда выходит, что я проведу здесь всю жизнь без всякой надежды, полагаясь лишь на веру в мою правоту! – взорвалась Элизабет и разразилась безутешными рыданиями.
Не зная, как вести себя с ней в подобном состоянии, сэр Генри поспешно ретировался, предоставив Бланш Перри успокаивать госпожу.
