– Милорд, – отважилась Екатерина, сидевшая с королем у камина в спальне, – прошу меня простить, но могу ли я вступиться за леди Элизабет?
Генрих заворчал, сверкая глазами. Он до сих пор гневался и объявил об окончании ужина, едва Элизабет ушла. Архиепископ благодарно распрощался с ним, а королева попыталась успокоить нервы, выпив большой кубок рейнского. Король молча потягивал вино, задумчиво уставившись на плясавшее в камине пламя.
– Не представляю, Кейт, чем ты ее оправдаешь, – пропыхтел он. – Она осмелилась мне перечить, оспаривая мое справедливое решение.
– Сир, могу я быть с вами откровенной? – умоляюще спросила Екатерина.
– Ну? – вскинулся король, обнаруживая детское нетерпение. – Говори.
Екатерина глубоко вздохнула:
– Она еще ребенок, сир, и ей наверняка тяжело смириться с судьбой матери. Она наслушалась сплетен от слуг и приняла их за правду. Нельзя винить ее в том, что ей хочется верить в лучшее.
– Но, Кейт, если она поверит в лучшее о матери, ей придется поверить в худшее обо мне, ее отце. Уверяю тебя, у меня были все основания…
– Конечно, сир, и весь мир об этом знает. Но ей хочется думать, что вы заблуждались, хотя и поступали по совести.
Генрих прищурился на жену:
– Хочешь сказать, Кейт, что она считает меня дураком?
– Нет, сир, боже упаси. Вы сами сказали, что хорошо знали ее мать. Вне всякого сомнения, обвинения против нее заслуживали полного доверия.
– Теперь уже ты заходишь чересчур далеко, Кейт, – нахмурился король. – Печально слышать, что мои дочь и жена обвиняют меня в том, будто я послал на плаху невинную женщину. Говорю тебе – она была виновна. Ты смеешь оспаривать мой суд?
– Ни в коем случае, сир! – воскликнула Екатерина. – Я не говорила, что считаю ее невиновной, – лишь о том, что ее считает таковой десятилетняя девочка. Прошу вас, учтите ее юный возраст, к тому же речь идет о ее матери.
– И тем не менее она должна получить урок, – жестко заявил король, – и больше ни слова об этом.
Обреченно вздохнув, Екатерина опустилась в кресло, вертя в руке пустой кубок и думая, что было бы неплохо наполнить его вновь.
– Понимаю твою доброту, Кейт, – уже мягче сказал Генрих. – Но ты вмешиваешься в дела, которые тебя не касаются. Знаю, знаю, – устало проговорил он, увидев выражение ее лица, – у тебя мягкая и добрая душа. Ты всех пытаешься примирить. Поверь мне, Элизабет нисколько не повредит, если она немного остынет в Хэтфилде и подумает над своим возмутительным поведением. Хоть я ее отец, ей следует научиться должным образом обращаться к монарху и никогда не пытаться ему перечить и оспаривать его мнение.
– Да, сир, – слабо улыбнулась Екатерина и потянулась к графину.
