…цветок в руках Дитяти. Одного лепестка хватит, чтобы подарить смерть или жизнь любому человеку… разве это мало? Всего-то одна жертва.
Одна жизнь.
И много даров… Боги так долго ждали.
— Нет, — повторил Ричард.
Кажется, дар крови был не самой лучшей идеей. Если они разозлятся…
…кто-то рассмеялся.
Кто-то вздохнул. Рядом совсем. За спиной.
Но за спиной было пусто.
— Не надо со мной играть, — попросил Ричард.
Разве игра? Это еще не игра… вот ноги у мух обрывать — весело… или не у мух… детям не известна жалость.
— Я не стану никого убивать…
Как глупо.
Смерть — закономерный итог жизни. Жизнь без нее вовсе невозможна, так почему бы… Ричард знает? Но убивать не хочет?
А если он этой смертью спасет многие жизни?
Десятки и сотни.
Без помощи он не справится. Даже если найдет нужное… в храме? Да, в храме. Это интересно… это очень интересно. Новая игра. Дети любят игры.
В «горячо и холодно».
Только будет действительно горячо. Ричард справится? Пусть попробует… или жертва? Нет? Тогда игра…
— Я согласен, — сквозь зубы произнес Ричард, подозревая, что ничего хорошего из этого не выйдет.
Милия была столь любезна, что помимо экипажа — помилуйте, дорогая Оливия, к чему вам наемный? — поделилась платьями.
Из собственного гардероба.
Из очень давнего гардероба, судя по запаху, фасону и длине. Платье, сшитое из желтых и черных поперечных полос, было тесно в груди, широко на талии и безбожно длинно, но не в моем положении придираться. К нему у Милии нашелся полосатый же зонтик, объемный ридикюль и ботинки, которые, к моему огромному удивлению, пришлись впору.
— И все же, дорогая Оливия, — сказала она, самолично поправляя жесткий бархатный воротник, который с одной стороны поднимался, а с другой норовил лечь на плечо, что фасоном не предполагалось, — я не понимаю вашей настойчивости. Кладбища, тем более столь старые, не самые подходящие места для прогулок.
Может, оно и верно.
Я и сама не могла понять, что заставляло меня с такой неудержимой силой стремиться на кладбище. Прежде я как-то избегала подобных мест, а теперь… теперь я с трудом сдерживалась, чтобы не спихнуть с козел полусонного лакея.
Я опаздывала.
Куда?
Не знаю.
Но опаздывала безбожно.
— Вы не могли бы… — когда рыночная площадь осталась позади, я не выдержала. И указала на хлыст.
Бить животных нехорошо, но если я не успею, случится… не знаю что, но в высшей степени нехорошее.
Лакей не соизволил обернуться.
Пожалуй, с его точки зрения, я была… да никем. Благородная лайра? Какое благородство, если платье надела чужое, ношеное и даже не соизволила дождаться, пока его худо-бедно подгонят по фигуре. Мне ведь предлагали, а я, упрямая, на кладбище спешила.
— Пожалуйста…
Голос мой дрогнул.
А сердце оборвалось.
Беда.
Я не чувствовала беды в тот день, когда умерла… я не чувствовала ее и раньше, когда лишь познакомилась с Владом. Или когда он привел Макса, которого принял в собственную фирму, сказав, что вдвоем будет проще… я вообще никогда не отличалась развитой интуицией. Скорее уж была слепа, как старый крот. А теперь вот…
Я сдавила голову руками и попыталась отрешиться от паники. Надо… надо спешить.
— Остановите, — велела я, стараясь говорить именно так, как учила бабушка. Нет, прислуги у нас не было — не те время, место и положение в обществе, — но подобный тон годился не только для горничных. Паспортистки, начальник ЖЭКа и раздражительный наш дворник, которому никто не указ, от тона этого цепенели…
Сработало.
Лакей потянул поводья, и округлая лошадка буланой масти послушно замерла. И лишь затем он повернулся, осознавая, что исполнил приказ не лайры Милии, а какой-то там… в мутноватых глазах его я увидела удивление пополам с обидой.
Да как я посмела?
Обыкновенно.
— Купите мне булочку, — указала я на лотошницу, которая дремала над подносом, полным булок. — С изюмом. Но без сахарной пудры. И не приведи Боги, чтобы там была корица…
Я бросила монетку, которую лакей поймал на лету.
Он скривился.
Но с козел сполз и неспешно — маленькая такая месть — направился к лотошнице. Остановился у подноса… что-то спросил…
Все.
Я подобрала юбки, радуясь, что решительно отвергла и подъюбник на ободу из китового уса, и нижние юбки, что полотняные, что батистовые, ограничившись одной… в юбках исполнить задуманное было сложно. Хотелось бы думать, что на козлы я перепрыгнула аки молодая газель, но на деле я скорее перевалилась, одновременно стараясь и не зацепиться юбкой, и не упасть, и не…
Удалось.
Я подхватила вожжи и хлестанула по широкой конской спине.
— Н-но! Пошла!
И лошадка, к этакому обращению не привыкшая, взяла в галоп. Подпрыгнула повозка, махонькая и изящная — этакая лаковая коробочка на колесах. И я плюхнулась на скамью.
Мамочки родные, что я творю?
А главное, зачем?
Ответа на этот вопрос не было… сзади кричали… спереди… люди разбегались, благо дорога здесь была широка…
— Н-но…
Я никогда не управляла экипажем. Машиной вот — случалось. Катером. И даже самолетом однажды, пусть и под присмотром инструктора, но лошадь… лошадь — это другое.
