И пусть за дверью сокрыты немалые сокровища — особ императорской крови, даже новорожденных, хоронили при Малых Регалиях.
Венец.
Скипетр.
И полог, расшитый черными алмазами.
Чаша. Нож… и если повезет — склянка с Кровью Богов…
Ричард сел на землю и, вытащив узкий клинок, полоснул по запястью. Боли он не почувствовал. Он сидел и смотрел, как темные полосы обвивают запястье, скручиваются вязким кровяным жгутом. Кровь впитывалась в землю.
И шелестели прозрачные листья миртов.
— Что ты делаешь? — этот голос заставил очнуться.
— Говорю спасибо…
Она присела рядом и подняла бархат верхних юбок. Полосу батиста оторвала.
— Мы здесь до утра, — сказала Оливия, перетягивая порез. — Кто такая Орисс?
— Что?
— Орисс, — повторила она, расправляя хвосты аккуратного бантика. — Если, конечно, я лезу не в свое дело…
— Ты лезешь не в свое дело. — Ричард высвободил руку. — Лучше приляг и отдохни… поспи.
— Думаешь, я могу поспать, когда это здесь? — Оливия указала на ограду. — Она ведь не уйдет?
— Не уйдет.
Гончая злилась.
Ричард чувствовал эхо ее злости, далекое, но все одно болезненное. Гончая звала.
Требовала вернуться.
И обещала быструю смерть. Щедро с ее стороны. Ее гнев походил на мертвое пламя. Одного прикосновения хватит, чтобы отравить пусть и не тело, но душу.
Она всколыхнется.
Полезет дурное.
Обиды всплывут. Неудачи.
Тоска глухая…
— Ричард. — Оливия тряхнула за плечо. — Очнись… почему я ничего не ощущаю?
— Понятия не имею.
Он потер глаза.
По всему выходило, что гончая, физически оставаясь за оградой, ментально все-таки способна была преодолеть барьер.
Плохо.
И странно, что Оливия не ощущает. Пусть она и лайра, но дар ее слаб. Она должна была первой услышать зов… замереть, позволить гончей заглянуть в самую суть себя. И вывернуть эту суть, сладкую, нежную…
…белое горло.
…тонкие руки.
…кожа нежная… она легко расцветает синяками… и разве Ричард не лукавил, говоря, что мести не желал? Да, она не Орисс, но какая разница? Она сидит, уставилась глазищами своими… жалеет? Нет, лайры не способны к жалости.
Лживые твари.
Этот шепоток разрастался, и Ричарду стоило немалых усилий заткнуть мерзковатый голос. Чей? Гончей? Или собственный, существование которого Ричард пытался не замечать.
— Оливия…
— Я здесь, — она отозвалась сразу. И руку легонько сжала…
…тонкие пальцы. Они бы ломались легко. Как веточки. Один за другим. И Ричард бы наслаждался что собственной силой, что ее слабостью. Она бы кричала. Умоляла пощадить. Обещала… что угодно обещала бы. А он…
— Послушай. — Ричард вытащил ремень из штанов. — Сейчас ты меня свяжешь… хорошо бы запереть, но здесь негде… поэтому свяжи.
— Зачем?
— Затем, что она зовет. А я не уверен, что сумею устоять. Тогда тебе будет плохо.
Он протянул ремень…
…ремнем по рукам… или по плечам… плечи у нее белые, и алые следы ремня неплохо будут смотреться. Ричард создаст свое произведение искусства…
— Пожалуйста, — взмолился он.
И Оливия решилась.
Широкая полоса ремня захлестнула запястья.
— А если…
— Послушай… она будет звать, а я буду бороться. Если все будет хорошо, я устою… если нет, то… проклятые гончие не выносят прямого солнца. Не рассвета, Оливия. Солнца. Прямого. Поэтому, будь добра, дождись, пока солнце поднимется над кладбищем.
…от нее хорошо пахнет. Маслами и еще страхом. Самый сладкий, самый нежный аромат. И Ричард не отказался бы, чтобы этот запах стал сильней. Всего-то малость надо… за руку схватить и сжать. Сильно. Так, чтобы она испугалась не сразу.
Сначала она удивится.
И попросит отпустить ее.
А когда Ричард не отпустит, она попытается вырваться. Но разве он позволит своей маленькой бабочке упорхнуть? Вот именно… женщина-бабочка… крылья радужные… у всех лайр радужные крылья…
— И только тогда уходи. Меня не трогай. Что бы я ни обещал, что бы ни говорил… плакать буду — не слушай… и лучше вообще заткни мне рот.
…ей он затыкать не станет. К чему? Кому помешают ее крики на кладбище? О нет, они станут музыкой… Орисс красиво пела, она, пожалуй, могла бы выступать в Императорском театре, если бы решилась уронить честь лайры подобным занятием, и оказала бы театру честь… да… а как бы она кричала? Сладко… и говорила, что сожалеет… конечно, она сожалеет, но поздно.
Ричард и за ней придет.
Что проще?
Вернуться в столицу, попросить о встрече… поманить… у него ведь найдется кое-что интересное для дамы… слезы единорога… или вода из альвинийского источника… полфляги осталось… да, Орисс не откажется стать еще красивей.
Она сама придет к нему.
— Или не затыкай… говори, ладно? Не позволяй мне задурить тебе голову… а потом оставь…
— Нет.
— Да, Оливия… не спорь.
Она затянула ремень очень туго. И надо бы напрячь запястья, тогда Ричард сможет избавиться от пут. Он ведь этого желает, верно?
Как смеет наглая девчонка связывать его.
Он жизнь ей спас.
А она… неблагодарная… ничего, Ричард как-нибудь да вывернется.
— Ты сама мне не поможешь. Ты вернешься в город. Отыщешь Тихона. И скажешь, что меня позвала проклятая гончая… что я под мороком… что безумен… и вы вернетесь. Здесь она до меня не доберется. А Тихон способен скинуть морок… это свойство альвинов…
— Перворожденные?
— Что?
