Да, Мери узнала.
Война между ними началась.
Повозка тронулась, и скрип колес заглушил всхлипывания Никлауса Ольгерсена-младшего. Крепко вцепившись в руку матери судорожно сжатыми пальцами, он не мигая смотрел на два гроба, установленных на деревянном днище и уже начавших подскакивать на выбоинах, хотя лошадь ступала медленно и мерно. Он думал о Милии и об отце. Вспоминал, как они смеялись, вспоминал собственные проделки — нравилось ему что-нибудь такое выкинуть, чтобы их рассердить. Вместе с Энн-Мери, младшей сестренкой…
Он еще крепче стиснул эту руку, которая уже до боли сжимала его собственную. Но разве это боль? Она была всего лишь крохотной частицей той нестерпимой муки, которая разрывала ему сердце, живот, кости, душу!
Мальчик повернул голову и взглянул вверх, на лицо матери, которая шла рядом с ним, прямая и гордая, в черном вдовьем платье, оставив за спиной постоялый двор «Три подковы» и провожая на погост их прошлое. Лицо Мери Рид Ольгерсен было напряженным, рот скорбно сжат, но глаза оставались сухими.
И Никлаус-младший, взрослый четырехлетний Никлаус-младший, тоже справился со слезами.
Он знал, что кроется за поведением матери. Он и сам, несмотря на малый возраст, чувствовал то же самое внутри себя с той самой минуты, как они отвязали отца от столба, к которому Эмма де Мортфонтен сначала привязала его, а затем пригвоздила, с той минуты, как прочел беспредельный ужас, навеки запечатлевшийся на распухшем, неузнаваемом лице его няни, и особенно ясно — с той самой минуты, как впервые представил себе сестренку пленницей этой жестокой, кровожадной женщины.
Никлаус-младший вытер нос рукавом и продолжил их с матерью скорбный путь вслед за погребальными дрогами, которые лошадь везла к маленькой церкви Бреды.
У матери недостало мужества сообщить о случившемся ни его крестному, Гансу Вандерлуку, ни прежним боевым товарищам. Она не хотела сейчас принимать ни от кого ни сочувствия, ни помощи, ни поддержки.
Так она сама ему объяснила. Она все ему объяснила, его ни на кого не похожая мать, решив, что отныне сын может выслушать все, а главное — что теперь он должен быстро взрослеть. Очень быстро. Так уж сложились обстоятельства. Как когда-то у нее самой. Когда она была всего-навсего маленькой девочкой, попавшей в лапы нищеты.
Никлаус-младший равнодушно слушал, как грохочет гром у него над головой. Мать, казалось, тоже не замечала грозы. Сундуки были уже уложены. Нотариусу отдано распоряжение подписать все бумаги о передаче трактира покупателю, которого они нашли еще накануне убийства. И как только черная земля Бреды засыплет могилы, Мери с сыном уедут. С одной и той же решимостью в сердце.
У этой решимости было имя: месть.
Мери ничего с собой не взяла. Только самое необходимое. Таким образом, когда они 16 сентября 1700 года тронулись в путь, весь их багаж составляли две кожаные дорожные сумки, перекинутые через спину коня. Она выбрала самого лучшего — рыжего, того, которого больше всех прочих любил Никлаус. Уже одетая в мужское платье — так она могла беспрепятственно носить и пистолет, и шпагу, — Мери закончила седлать коня, затем окликнула Никлауса-младшего, который все никак не мог расстаться со своим щенком Тоби.
— Пора ехать, Никлаус.
— Веди себя хорошо! — в последний раз напутствовал мальчик щенка, привязанного к стволу их с сестрой любимого орехового дерева, столько раз предоставлявшего им с Энн убежище среди своих ветвей.
— Не беспокойся, мой мальчик, все будет хорошо, — заверил его нотариус, пришедший забрать ключи от уже ослепшего, с запертыми ставнями, дома, — я за ним присмотрю.
Никлаус-младший кивнул, в последний раз погладил отчаянно скулящего щенка, потом, наклонившись к его уху, прошептал:
— Не плачь, Тоби. Мы скоро привезем Энн, вот увидишь!
Затем, не желая больше слышать горестное тявканье и видеть, как собака извивается и натягивает веревку, стараясь освободиться, он сорвался с места и побежал догонять маму.
Мери хотела выехать пораньше, воспользовавшись тем, что с утра распогодилось. Им предстоял сегодня долгий путь, они остановятся только к вечеру, и хорошо бы к этому времени добраться до постоялого двора. Мери подхватила сына и усадила в седло впереди себя.
— Держите, госпожа Ольгерсен, — произнес нотариус, который тем временем успел приблизиться к коню.
— Спасибо, метр, — ответила она, припрятывая подальше протянутый ей тугой кошелек. — Я напишу вам, сообщу, куда переслать остаток денег, вырученных от продажи.
