Она заставляла его лгать самому себе, но он просто уже не мог больше терпеть, потому и попробовал отказаться хотя бы от этой лжи: он любил ее, как ни одну женщину прежде, он страдал, видя, как она упорствует в своих смехотворных намерениях, хотя, совершенно очевидно, у них царило полное согласие…
— Это могло бы повредить осуществлению моей надежды заключить в будущем брак по расчету, — сообщила она снова, стараясь сделать вид и перед самою собой, что не улавливает аргументов, которые имел в виду Корнель.
На этот раз Корнелю было достаточно. Хватит с него — смотреть, как она накрашивается и пудрится для других, готовясь к светским играм, в которых ей не место, как она крутится перед зеркалом и принимает разные позы, чтобы понять, каким профилем повернуться к собеседнику или с каким наклоном головы показываться, чтобы выставить себя краше, сделать желанной… Хватит притворяться безразличным к тем мужчинам, которые ухаживают за ней, хватит выглядеть презренной тварью из почтения к дворцовому этикету, когда она хохочет над тупыми шутками своих поклонников! Будет с него! Ему обрыдли эти молчаливые страдания!
— Что ж, отлично! Раз так — тебе остается только найти себе другого любовника, поищи среди лордов в париках! — рявкнул он и вышел, хлопнув дверью.
Мери даже ответить не успела: она так и застыла, сидя перед туалетным столиком с щеткой для волос в руке. А когда опомнилась и посмотрела на себя в зеркало, увиденная там особа показалась ей совершенной дурой. Между этим отражением и той Мери Рид, которую Форбен увидел на английском корабле, уже не осталось ничего общего.
На даме в зеркале была юбка из английских кружев на цветной подкладке, по подолу украшенная кружевами же, но плоеными. Небольшую грудь прикрывал корсаж, застегнутый аметистовыми аграфами, — почти декольте, плечи низко открыты. Перчатки все из тех же английских кружев доходили до локтя, рукава заканчивались оборками с разрезиками. Светло-золотистая газовая накидка ниспадала до самого подола. Ноги, затянутые в белые чулки с круглыми подвязками, были обуты в изящные сафьяновые туфельки. Жемчужное колье оттеняло цвет подрумяненного и припудренного лица куда лучше, чем нефритовый «глаз». Даже Сесили и то не узнала бы своего «ангела»…
Мери прикрыла волосы вышитым чепчиком из тафты и снова всмотрелась в свое отражение. Да, она красива, ничего не скажешь. Взгляды мужчин подтверждают это. И ревность Корнеля — тоже хорошее доказательство. Она пообещала себе прояснить ситуацию, когда вернется из дворца. Но напрасно она себе лгала, восхищаясь своим отражением в зеркале-псише — никогда Мери не бывала так весела и так счастлива, как в момент, когда все сбрасывала и не утруждала себя светскими манерами. Корнель насмехался над ней, говоря это, но ведь был прав…
И ей действительно куда приятнее его смелое поглаживание рукой ее умытой щечки, чем осторожные, краешками губ, поцелуи — не дай бог повредить только что поставленную мушку!
«Нет, — подумала она, поворачиваясь, чтобы ехать во дворец, — у меня нет ни малейшего желания терять Корнеля!»
Во дворе особняка она кликнула кучера и приказала везти себя в старый замок, до которого от ее дома добираться ровно пять минут. Конечно, вполне можно было и пешком пройтись, но пусть уж оценят, насколько она представительна.
Прибыв на место, Мери, как и все гости дворца, предпочла зеленые аллеи садов духоте помещений. Теперь она легко ориентировалась здесь и двигалась вперед, изящно наклоняя головку при встрече с теми, кого знала в лицо, останавливаясь, если завидит других — кому показывала, что они ей интересны, вдыхая полной грудью аромат цветов, в эту жару особенно пьянящий, лаская глазами едва проклюнувшиеся бутоны или уже пышно расцветшие розы и думая только о том, как бы в этом перенаселенном лабиринте не упустить своего заклятого врага.
И наконец, увидела дядюшку. Его собеседником оказался Франческо Рива, смотритель гардероба королевы, художник на досуге и приятель всей знати. Мери много раз видела его, потому что именно в его покоях юго-восточного флигеля на первом этаже устраивались концерты соотечественника Франческо — Инноченцо Феде.
Рива был говорлив, как все итальянцы, и настолько благодушен, что одно это побуждало к доверию. Но все-таки Мери почудилось, будто Тобиас скорее терпит присутствие доброжелательного болтуна, чем исповедуется ему.
Она продолжила движение, поминутно останавливаясь ради очередного приветствия, обмахиваясь веером и стараясь создать у всех ощущение, что просто погулять вышла, на самом же деле держа мишень под прицелом и неуклонно приближаясь к художнику, чьими картинами, виденными в апартаментах, где он устраивал приемы, искренне восторгалась, ну по крайней мере некоторыми.
Тот, как выяснилось, напропалую хвастался, и именно апартаментами, напирая на то обстоятельство, что Людовик XIV некогда использовал их для того, чтобы собирать свой Совет, — тем не менее Мери он заметил сразу.
— О-о, леди Риджмонд! — воскликнул итальянец. — Несказанное удовольствие снова видеть вас!
