– Наша добрейшая матушка была слишком мягкой и уступчивой, вот что я вам скажу. Ее прекрасная душа покоится с миром, в этом я уверена. Но все же у нас здесь не особняк для придворных дам, а аббатство бернардинок.
– Разумеется, разумеется. Тем более что у вас столько забот, моя дорогая Сильвина, – покривила душой Аннелета, которую уже стала утомлять непривычная роль дипломата.
– О, я безмерно счастлива, что это кто-то заметил, – заявила Сильвина, резко кивнув головой.
Аннелета продолжала в том же духе:
– Подумать только! Убедиться, что бревна привезли, что они сухие, проследить, чтобы их распилили и накололи, присматривать за дровосеками, которые бросают поленья как бог на душу положит, постоянно подгонять их. Замесить тесто, дать ему подойти, поставить хлеба в печь, вытащить их не позже и не раньше, да еще и не забыть заказать муку различных видов… Действительно, какой тяжелый труд!
Сильвина Толье заважничала, подумав, что она недооценивала сестру-больничную, находя ее вспыльчивой и надменной. Польщенная Сильвина добавила:
– Не говоря уже о том, что я пеку разный хлеб. Хлеб бедняков, хлеб радости, обычный хлеб или хлеб для богослужений. А все это требует хорошей организации процесса.
– И хлеб из полбы, пшеницы, суржи…[59]
– И из ячменя, овса, проса… И все это надо смешать в правильных пропорциях!
– И изо ржи… Вы забыли о ржи, с которой, как мне кажется, надо обращаться очень осторожно.
– Ба… Как и со всем остальным, – возразила Сильвина. – И я редко использую рожь. В основном я пеку хлеб из суржи. Ржаной хлеб берут в дорогу. Он долго не черствеет. К тому же он не такой дорогой, как пшеничный хлеб, и полезен для здоровья.
«Особенно его ярко выраженный, немного кисловатый вкус, позволяющий скрыть вкус спорыньи», – подумала Аннелета.
– Правда? А я думала, что мы едим в основном ржаной хлеб. Послушайте… А не пекли ли вы ржаной хлеб незадолго до кончины нашей любимой матушки?
– Нет.
– Но я готова поспорить…
Сильвина, которой уже начала надоедать настойчивость сестры-больничной, сказала нелюбезным тоном:
– И вы проспорите.
Сделав ставку на ограниченный ум своей собеседницы, Аннелета твердо заявила с видом превосходства:
– У меня очень хорошая память, моя дорогая. И никто не может утверждать обратное. Если я говорю, что нам давали с супом ржаной хлеб, значит, так оно и было.
Уязвленная словами этой нелюбезной сестры, вторгнувшейся, словно саранча, в ее владения и принявшейся читать нотации, Сильвина Толье с возмущением сказала:
– Потому что вы всегда правы, не так ли?
– Пусть это нескромно, но я не помню ни одного случая, когда я ошибалась, – возразила сестра-больничная, всем видом показывая, как она довольна собой.
Больше и не потребовалось, чтобы окончательно вывести Сильвину Толье из себя.
– Ну что ж, сегодня вечером ваше уважение к себе приуменьшится. Следуйте за мной.
Сильвина двинулась вперед чеканным шагом. За ней шла Аннелета. Они преодолели три туаза, разделявших дровяной сарай и печи. Теперь печи стояли на некотором расстоянии от зданий, хотя в прошлые века их возводили вплотную к домам, чтобы тепло могло проникать в помещение. Но из-за многочисленных пожаров пришлось отказаться от этой экономии, столь удобной в домашнем хозяйстве. В прилегающем к печам строении находился высокий пюпитр, на котором лежала амбарная книга печного хозяйства. В комнате было жарко и душно, и это служило лишним доказательством, что хле-6а на следующий день еще не были готовы. Сильвине было легко осуждать мерзлячек, ведь она сама проводила весь день в тепле.
Сильвине пришлось встать на цыпочки, чтобы дотянуться до книги. Она перевернула несколько страниц и торжествующе заявила:
– Я записываю все, слышите – все! Даже хлеб, обглоданный крысами, который мы добавляем в суп для нищих, если, конечно, эти мерзкие твари не нагадили на него. Вот страница, относящаяся ко дню, когда наша дражайшая матушка… Святые небеса, как подумаю… Какой ужас!
Аннелета с удивлением увидела, что Сильвина принялась тереть глаза своим крепким кулаком. Жест, пусть и лишенный изящества, но свидетельствовавший о подлинной нежности. Сильвина, смущенная этими эмоциями, поскольку они редко охватывали ее, прочистила горло, а потом сказала:
– Я листаю страницы назад от этой скорбной даты, и что и вижу? Ничего. Ни единой крупинки ржи! Суржа – да! Полба – конечно! Овес – в изобилии! Но ни крупинки ржи!
– Вы поставили меня в сложное положение, дорогая Сильвинa… Ведь я прекрасно помню восхитительный хлеб с вкусной черной коркой.
Сильвина, разрывавшаяся между радостью, которую ей доставил новый комплимент, и желанием придать своей особе большее значение, все же смягчилась:
– Он действительно очень вкусный. А все потому, что я добавляю немного молока в опару.
– Я уверена, что наслаждалась его вкусом совсем недавно. Могу ли я посмотреть вашу книгу…
