– Нет, ни за что! – прорычала коренастая женщина. – Разве вы не станете возмущаться, если я приду к вам и стану рыться в вашем гербарии? И потом, я устала от ваших недомолвок. Что вы хотите, в сущности, сказать? Что я сошла с ума и путаю пшеницу с рожью? – Маленькие глаза Сильвины сузились, когда в ее неповоротливом уме сверкнула неприятная мысль: – О, понимаю… вы заподозрили, что я продаю благородный хлеб владельцами городских печей, а вас кормлю рожью и овсом? Да? Имейте мужество признаться!
Упершись руками в бока, нахмурив лоб, сжав зубы, Сильвина Толье стояла, с ненавистью глядя на Аннелету. Казалось, она готова растерзать свою обвинительницу на части.
Аннелета почувствовала, что Эскив, вероятно, была права. Стратегия, которую она выбрала, обречена на провал. Время деланных улыбок и лести прошло. Наступило время шантажа и угроз.
– Знайте, Сильвина: я не особо жалую вас, а вы не считаете меня любезной. Но я вынуждена признать, что вы, несомненно, лучшая сестра-хлебопек из всех, что встречались на моем пути. А теперь перейдем к фактам.
Сильвина перевела взгляд на дверь. Аннелета рванулась к выходу и с грохотом закрыла ее, навалившись всем телом, чтобы никто не мог войти в помещение. Она погрозила Сильвине указательным пальцем и ледяным тоном сказала:
– Вы не выйдете отсюда живой до тех пор, пока я все не узнаю. Делайте свой выбор, только быстро. Вы…
– Мне ясно одно: вы лишились рассудка. Незаконно лишать меня свободы, да еще в моих владениях! Я обо всем рассажу нашей матушке, а поскольку она не питает к вам особой нежности…
– Правда? Вы знаете об этом? И каким же образом? А, откровения сообщницы! – с угрозой прервала ее Аннелета.
Сильвина Толье прижала амбарную книгу к широкой груди и прошипела:
– Я не скажу ни слова. Мы можем провести здесь всю ночь, если так вам угодно.
– Мне так угодно!
– Что касается моих записей, вы напрасно надеетесь, что я позволю вам проверить их. У вас нет надо мной никакой власти. И не надо злобно ухмыляться и сурово хмурить брови! Оставьте все это для послушниц и некоторых монахинь, которые вас боятся. Мне же вы не внушаете страха.
– Ваши слова доказывают, что вы еще глупее, чем я думала.
– Что… что… – задохнулась от ярости Сильвина Толье.
– Вам предъявят обвинение как сообщнице отравительницы, безмозглая курица! Сообщнице, содействовавшей отравлению наших сестер и матери-аббатисы! Вы понимаете, Что вас ждет? Вас разденут до пояса и проведут, закованную и цепи, словно медведя, по улицам соседних поселений, а простолюдины будут кидать в вас камни. А потом вас повесят!
Кровь отхлынула от лица Сильвины Толье, ставшего таким же серым, как зола, устилавшая пол возле двери. Как ни странно, но не возможные пытки и казнь испугали Сильвину. Она оцепенела при самой мысли, что ее обвиняют в столь страшном преступлении.
– Сообщница отравительницы?… Да вы сошли с ума! Как вы думаете, почему я в поте лица тружусь возле печей? Почему я таскаю на себе все эти поленья? Я мечтала заведовать кухней, как наша милая Аделаида Кондо, да хранит Господь се душу. – Сильвина горько вздохнула. – Но я не могла претендовать на эту должность. Я не могу оглушить угря ударом о стену или, что еще хуже, перерезать горло славному кролику или молоденькой курочке… А уж убить или содействовать убийству моих сестер, нашей матушки!.. Вы сами дура! Перед собой вы видите сильную женщину, – добавила Сильвина, поднимая свою узловатую руку, – но не фурию. Что-то в аргументах Сильвины, в ее поведении, слезах, навернувшихся на глаза, подсказало Аннелете Бопре, что она ошибалась. Тем не менее она решила идти дальше:
– И я должна поверить вам на слово? Когда вы пекли ржаной хлеб?
– Да дался вам этот ржаной хлеб! Рожь еще никого не убивала!
– Эта рожь оказалась смертельной.
– Такого не может быть!
– Может. Речь идет о ржи, зараженной спорыньей.
– Спорыньей?
– Это маленькие черные комочки, появляющиеся на колосках. Своего рода шанкр. Когда вы пекли ржаной хлеб, из одной только ржи? – повторила Аннелета, четко выговаривая каждую букву. – Живее, я уже устала. Если я не получу внятного ответа, я немедленно поставлю в известность бальи.
Осознав всю серьезность своего положения, Сильвина принялась лихорадочно перелистывать страницы амбарной книги, которую держала в руках, боясь, что Аннелета отнимет ее.
Сильвина подняла голову и пробормотала:
– В начале филипповок, месяц назад. Потом в октябре. Если перенестись назад… Посмотрим… в мае. Еще раньше я испекла полный противень в феврале. Тогда у нас не было овса и пшеницы.
Май. Эмиссар Папы, тот, который приехал к Элевсии, а затем был найден мертвым с якобы обгоревшими конечностями, постучал в дверь рукодельни именно в мае.
– Хватит увиливать. Я жду от вас коротких и точных ответов. Иначе вас ждет виселица. Вы печете хлеб по распоряжению сестры, в чьем ведении находится кухня, не так ли?
– Конечно. Она лучше всех знает, сколько хлеба требуется для нужд монастыря и раздачи нищим.
– Вы это отмечаете в своей книге?
