– Лукаса может хватить удар, ты это имеешь в виду? В любом случае я этого не говорила. – Эрика с силой захлопнула духовку.
– Осторожней с плитой, – предупредил Патрик.
– Нет, ты знаешь, я уже начинаю привыкать к этой мысли и даже строю планы на деньги, которые получу с продажи. Хотя, признаюсь, никогда не думала, что пара миллионов крон сделает меня счастливее.
– Насчет миллионов можешь не волноваться. С нашими налогами бо́льшая их часть уйдет на содержание паршивых школ и еще худших больниц. Не говоря уже о полицейских участках с их раздутыми штатами… Мы найдем применение твоим миллионам, можешь не сомневаться.
Эрика не смогла удержаться от смеха.
– Что ж, это было бы кстати. И мне не пришлось бы мучительно выбирать между песцом и норкой… Веришь или нет, но креветки готовы.
Эрика взяла в каждую руку по тарелке и впереди Патрика пошла в столовую. Она долго думала, где накрыть стол, в столовой или на кухне, и в конце концов выбрала столовую. Дубовый обеденный стол смотрелся еще благороднее при «живом» свете. Свечей Эрика не пожалела. Она где-то читала, что их пламя придает женской красоте особую романтичность.
На столе уже лежали приборы и полотняные салфетки. Эрика выставила белые с голубой каймой тарелки «Рёрстранд», которые так берегла ее мать. Бо́льшую часть времени Эльси держала их в шкафу и доставала лишь в особо торжественных случаях, каковыми считались, к примеру, визиты пастора с женой или попечителя церкви. Дни рождения детей отмечались за кухонным столом с самой обыкновенной посудой.
Эрика поставила на стол десертные тарелки.
– Смотрится просто фантастически.
Патрик взял на вилку кусок креветки, лук, крем-фреш и икру и только тогда обратил внимание на Эрику, которая сидела, выгнув бровь и в задумчивости глядя на свой бокал. Патрику стало стыдно, и он отложил вилку.
– За тебя!
– За нас.
Эрика улыбнулась. Странно, но оплошности Патрика не действовали ей на нервы. Наверное, она могла бы позволить ему есть руками. Ее стокгольмские друзья были настолько хорошо воспитаны, что походили на клонов. В отличие от них, Патрик был настоящий. И при этом умел краснеть и смущаться.
– Сегодня у меня была странная гостья.
– Кто же?
– Юлия Карлгрен.
Патрик с изумлением поднял глаза. Эрика отметила про себя, что ему трудно оторваться от тарелки.
– Не знал, что вы знакомы.
– Мы и не были знакомы. Впервые я увидела ее на похоронах Алекс. Тем не менее сегодня утром она стояла на пороге моего дома.
– И чего она хотела? – Патрик так отчаянно царапал тарелку, словно хотел соскрести эмаль с фарфора.
– Она хотела взглянуть на детские фотографии Алекс. Сказала, будто у них в доме их совсем немного, и она решила, что у меня должно быть больше. Я показала ей все, что было. Но Юлия стала задавать вопросы обо мне и Алекс, о нашем детстве, отношениях и тому подобном. Она как будто не успела узнать сестру, что совсем неудивительно при такой разнице в возрасте, и вот теперь решила наверстать упущенное. По крайней мере, у меня сложилось такое впечатление. А ты знаком с Юлией?
– Нет пока. Она как будто мало похожа на Алекс, я слышал?
– Совершенно не похожа. Они скорее полная противоположность друг другу – во всяком случае, внешне. Обе одинаково замкнуты, но в Юлии чувствуется озлобленность, а Алекс была… как бы это сказать… скорее равнодушной, что ли. Такой вывод я сделала – по крайней мере, из бесед с ее знакомыми. Юлия как вулкан, в ней кипит ненависть… Я выражаюсь сумбурно?
– Нет, мне так не кажется. Писатели вообще знатоки человеческой природы. Кому, как не вам, видеть людей насквозь?
– Ради бога, перестань называть меня писателем. Я пока не заслужила этот титул.
– После четырех опубликованных книг ты не считаешь себя писателем?
Лицо Патрика отразило искреннее недоумение, и Эрика была вынуждена объясниться:
– Да, четыре биографии, пятая в работе. И я не умаляю их достоинств. Но писатель, по-моему, это тот, кто пишет из глубины собственного сердца, а не просто пересказывает чужие жизни. В тот день, когда я наконец напишу что-нибудь свое, я стану писателем.
Эрике вдруг подумалось, что она не открыла Патрику всей правды. Внешне принципиальной разницы между книгами о Сельме Лагерлёф и об Алекс не существовало – и то и другое было биографией. Но биография Алекс задевала в ее душе особые струны и должна была – по замыслу, во всяком случае – выразить личность автора. Эрика имела возможность, оставаясь в заданных событийных рамках, управлять душой книги. Но она не могла объяснить этого Хедстрёму. До сих пор никто не знал, что она собралась писать такую книгу.
– То есть Юлия интересовалась тобой и Алекс, – повторил Патрик. – А у тебя была возможность расспросить о ее отношениях с Нелли Лоренц?
