Мы смотрели, как слабеют наши дети. Смотрели, как распухает у них горло. Как серая слизь покрывает их трахеи. Как синеют у них губы, как часто они дышат. Больше всего мы беспокоились за Сайреса. Два дня он почти не двигался. Нашему мальчику было всего двенадцать, а он уже несколько недель находился на грани смерти.
Но первой умерла Трифена. Девочка, названная в честь первой моей роженицы. Пять. Ей было всего пять лет. Ночью дочка забралась к нам в постель, устроилась между нами, а когда мы проснулись, она была уже мертва. Лежала холодная и неподвижная, и ее светлые волосы волной падали мне на руку.
Мы послали за Элспет. Она уже ничего не видела и ничем не могла помочь, но она стояла рядом с нами, пока мы по очереди делали невозможное. Эфраим вырыл яму, я положила в нее Трифену, потом он ее засыпал, а я поставила сверху камень. Мы не могли оставить остальных детей одних в доме – вдруг бы один из них умер, пока нас не было. Мы не могли подвергать Элспет риску заразиться от них. Но сделать то, что нужно было сделать, без утешения и без свидетелей мы тоже не могли. Элспет стала для нас и тем и другим. Мы слишком многого от нее просили, но она выстояла.
А потом еще раз – восемь дней спустя.
На этот раз на закате. Дороти было всего два. Ее я назвала в честь матери. Я стояла у могилы, держала ее на руках и плакала. Мы похоронили Дороти рядом с сестрой, на могиле которой земля спустя неделю еще оставалась свежей и темной. Вид этих двух могил жег меня изнутри. Обнажал пустоту в моей душе.
Три дня спустя мы позвали Элспет в третий раз.
Марта должна была бы выжить.
Марта, наша вторая дочь, – Эфраим настоял на том, чтобы дать ей мое имя. Ей было восемь, и она была похожа на отца. Из всех детей она выглядела самой здоровой. Она не кашляла, не задыхалась. Горло ее не покрывали тошнотворные серые нарывы. Но ее сердце – о боже, ее сердце билось все медленнее и медленнее по мере развития болезни. Замедлялось, потом затихло, и она перестала дышать. Когда я держала ее на руках, закутанную в лен, тяжесть ее тела была как тяжесть тысячи разбитых сердец.
Я не помню, может, я кричала. Или плакала. За все то ужасное испытание только этого не сохранила моя память. Эфраима я не спрашивала. Просто не решилась.
Я была уверена, что болезнь заберет всех. Сначала детей, а потом нас, и все закончится. Может быть, я даже хотела, чтобы это случилось, потому что так мы снова были бы вместе. Всей семьей. Как Бог повелел.
Но Сайресу стало лучше. Утром после того, как мы похоронили Марту, он встал с постели на подгибающихся ногах, словно новорожденный теленок. Ему хотелось воды и жареного хлеба, но когда он пришел ко мне и попросил еды, голос у него пропал. Я только раз успела услышать, как у него срывается голос, обещая скорое взросление, а теперь мой сын навеки замолчал. Лишился голоса из-за болезни. Мы ждали много дней, месяцев, лет, но голос так и не вернулся. Только негромкий хрип или стон, и вскоре Сайрес стал стесняться издавать эти звуки. Он выжил, но потерял голос, а с ним и шанс на нормальное будущее.
Джонатан выздоровел на следующий день после Сайреса, а еще через день – Люси. Жар у них прошел, кашель утих, легкие очистились. Голоса у них даже не ослабели. А когда они спросили про сестер, ответом им были только наши слезы. Сложно такое представить, но можно одновременно радоваться и печалиться. Такое святое кощунство.
– Я хочу отсюда уехать, – сказал мне Эфраим, когда мы стояли под дубом, где похоронили дочерей. – Я хочу перебраться куда-то, где больше земли. Где можно завести настоящую ферму, не просто сад. Начать все сначала. Может, построить лесопилку.
– Что?
Я посмотрела на него так, будто он заговорил на неизвестном языке. Не могла понять, что он такое сказал. Только сегодня утром он вырезал на третьем камне имя Марты. Мы только десять минут назад поставили камень на ее могиле. Слезы еще не высохли у нас на щеках, сердца наши все еще кровоточили. А теперь он хочет их бросить?
– Нет, – сказала я ему. – Мы не можем оставить наших девочек.
– Марта, – прошептал он, прижав меня к себе. – Наши девочки оставили нас.
До сих пор я только раз в жизни так на него разозлилась, что ударила его. И сейчас, как в тот раз на холме в день нашей свадьбы, он тоже схватил меня за запястья, изумившись моей ярости.
Я вырвалась из его рук.
Эфраим показал на могилы.
– Их тут нет. Больше нет.
Я развернулась и ушла, оставив его в одиночестве.
Что это вижу я перед собой? Кинжал, и рукоятью он ко мне?
Я стою на тропе в пятидесяти футах от лесопилки и смотрю, как уезжает Айзек Фостер. Десять дней – вот сколько времени ему понадобилось, чтобы вернуться наконец в Крюк и объяснить, почему их не было на суде. Сегодня он приехал без Ребекки и разговаривал только с Эфраимом – и пятнадцати минут не задержался.
