Я подхожу ближе к лесопилке, держа в руке оловянную тарелку с обедом для Эфраима, а Айзек уезжает по дороге в лес и скрывается в тенях. Дни стали длиннее, а небо светлее – зима потихоньку начинает разжимать свою безжалостную хватку. Уже целую неделю не было снега, а воздух больше не обжигает легкие. Река, правда, до сих пор затянута льдом, но иногда он потрескивает, намекая, что до ледохода осталось недолго.
На лесопилке Эфраим стоит у верстака и яростно снимает скобелем кору с тонкого шеста. Скобель у него двуручный, прямой как стрела, длиной в два фута, и кромка у него достаточно острая, чтобы разрезать кость. Эфраим знает, что делает, и работает осторожно, но я все равно напрягаюсь, когда вижу, как сверкающий металл несется к его телу. На Эфраиме длинный кожаный фартук поверх рубашки и штанов, но одно неосторожное движение – и будет рана. Или что еще похуже.
– Где были Фостеры? – спрашиваю я, убедившись, что он меня заметил.
– В Вассалборо. Айзек подал Обадии Вуду апелляцию по своему иску, – говорит Эфраим, подняв голову, потом утирает со лба струйку пота. – Они пришли к соглашению.
– И какому же?
– Сотня долларов. Это только половина суммы, которая причитается Айзеку, половина того, что ему обещали по контракту с Хэллоуэллом. Но ее выплатят в конце месяца, и этого будет довольно, чтобы они смогли куда-нибудь переехать.
– А про оправдание Норта он что-нибудь сказал?
– Сказал только, что искренне верил в вынесение обвинительного приговора. Он не понимает, как жюри из двенадцати честных граждан не разглядело правды о том, что случилось с его женой.
– Они вообще ее не увидели! Ребекка же не приехала на суд! – говорю я громче, чем собиралась, и на балках второго этажа просыпается Перси. Ему еще и хватает наглости ответить мне возмущенным криком.
– Айзек сказал, она отказалась ехать. Сказала, что у нее нет сил снова стоять перед мужчинами и подробно рассказывать им про свой позор.
– Это не ее позор.
– Я знаю. И Айзек тоже знает. Но что ему было делать? Силой притащить ее в Пауналборо и запихнуть в зал суда? Угрозами заставить давать показания? Он не жестокий человек. И потом, у Сета были ее письменные показания. Ты присутствовала в зале как свидетель. Айзек думал, этого хватит. И я не могу винить Ребекку за то, что она не захотела заново переживать подобное.
Я ставлю обед Эфраима на верстак и сажусь на табуретку.
– Она меня предупреждала, что так и будет. Что даже если суд признает Норта виновным, то только за покушение на преступление, а не за совершение его. Да и какое самое страшное наказание ему грозило? Штраф?
На шесте осталось совсем немного коры, и я смотрю на то, как мой муж методично ее снимает. Клинок с шуршанием обнажает светлую древесину. Я смотрю и думаю.
– Присяжные оправдали всех мужчин, обвиненных в насилии в тот день, – говорю я наконец. – Зато разорили штрафом женщину, которая распустила сплетню про дочь судьи.
Теперь шест чистый, и Эфраим откладывает скобель. Снимает кожаный фартук.
– Думаю, с Ребеккой было бы по-другому. Она беременна. Это присяжным было бы сложнее проигнорировать.
– Если бы у них только был шанс увидеть ее, услышать ее, – говорю я.
– Думаю, именно это Норт осознал в январе, когда она давала показания. Он думал, что против него в тот день выдвинут обвинения в изнасиловании. Он знал, что жюри присяжных поверит Ребекке, поэтому сбежал в Бостон и нанял модного юриста.
– И избежал заключения на тюремном дворе, – добавляю я.
– Но не упустил возможности немного нам отомстить, добившись обвинения нашего сына в убийстве.
– Думаешь, это Норт устроил его арест?
Эфраим кивает.
– Уверен. Во время расследования судья Паркер указал, что смерть Бёрджеса очень удобна для Норта. Думаю, он сидел в суде и боялся, что его обвинят в изнасиловании, а потом к этому еще и обвинение в убийстве прибавится. Потому и сбежал. А потом нашел способ обвинить вместо себя Сайреса. Это я тоже хочу доказать.
– Как?
– Когда приеду в Бостон, попрошу Пола порасспрашивать про этого юриста, Генри Ноуленда.
Попрошу Пола. Эфраим всегда так небрежно это произносит, будто речь не о Поле Ревире. Ну да, Пол его старый друг, но одновременно и национальный герой. Серебряная чернильница, которую он мне подарил, не покрывает и доли того, чем он обязан моему мужу. Если кто-то и сможет помочь Эфраиму разобраться с тем, что именно Норт со своим юристом планировали в Бостоне эти два месяца, то только Пол.
– Ешь, – говорю я ему, – а то обед остынет.
Эфраим подходит к тарелке и одобрительно кивает. Он вонзает вилку в картофелину и сует ее в рот.
– Когда уезжаешь? – спрашиваю я.
– С утра пораньше.
– И долго тебя не будет?
– Десять дней. Может, две недели – зависит от того, насколько трудно будет найти информацию о Ноуленде и разъяснить ситуацию «Кеннебекским собственникам».
