– В амбаре. Наверное, ярмо чинит. Он хочет начать обучать новых быков, как только снег начнет таять.
Я смотрю в окно на грязно-серый пейзаж и на сосны, с которых осыпался снег. Хэллоуэлл явно собирается от льда перейти прямо к грязи.
– Он оптимист, – говорю я.
– Он фермер, ему иначе никак.
Я помогаю Мэй встать и надеть платье. Мы вместе спускаемся на первый этаж, и я оставляю ей сироп из золотарника и толокнянки, чтобы не так опухали лодыжки.
– Только одну чайную ложку в день. Будешь пить больше – начнет мучить жажда, – объясняю я ей. – Принимай перед сном, чтобы действовало ночью. Но не удивляйся, если за ночь несколько раз придется вставать на горшок.
Мэй благодарит меня и провожает до двери. Я с удивлением осознаю, что воздух не обжигает меня холодом и вообще довольно приятный. Плащ я перекидываю через руку, вместо того чтобы надеть.
Брут привязан к коновязи. Он нервничает и пинает грязную кучу старого снега.
– Еще минутку, – говорю я ему, – потом поедем.
Обойдя дом, я направляюсь в сарай. Изнутри слышно, как Сэм по чему-то колотит и затейливо ругается.
– Ах ты кусок дерьма! Чертово кривое коромысло! – Два громких звука, будто что-то тяжелое уронили, потом пнули. – Ублюдочная штука!
Я не очень представляю, что там творится, поэтому прежде, чем зайти, стучу в дверь сарая костяшками пальцев. Насчет пинков я угадала. Бычье ярмо лежит на полу, оно согнуто под странным углом, и Сэм еще раз от души пинает его ногой. Похоже, он этим уже какое-то время занимается. Волосы у него встрепаны, куртку он снял, рукава закатаны, рубашка на спине взмокла от пота.
– Я еще ни разу не видела, чтобы вещь починилась, если ее пинать, – говорю я. – Что с ним не так?
Сэм удивленно поднимает голову, потом тычет рукой в сторону ярма:
– Перекладина искривилась.
– А если обругать, то помогает?
– Угу. Помогает мне не чувствовать себя таким идиотом за то, что оставил его тут на всю зиму и оно намокло и выгнулось под снегом.
Потом Сэм пожимает плечами, поднимает тяжелое деревянное ярмо и вешает на подставку возле стойла. На его обнаженных руках, покрытых такими же грубыми рыжими волосками, как те, что растут у него на голове, выступают вены.
– Давайте я вам заплачу, – говорит он и сует руку в карман, потом вытаскивает ее и раскрывает ладонь. На ней куча всякой ерунды: старая пуговица, ржавый гвоздь, осколок соляной глыбы, полоска обтрепанного кружева, наконечник стрелы, веревочка и пригоршня монет. Обычный мусор, какой скапливается у любого мужчины, который целый день работает руками. Сэм начинает считать деньги.
– Погоди, пока ребенок не родится, – говорю я ему. – Эти визиты включены в общую сумму.
Сэм смотрит на свою ладонь и хмурится, но не спорит, а просто убирает весь мусор обратно в карман. Руки у него грязные из-за работы, и когда он видит, что я внимательно за ним наблюдаю, то вытирает их о рубашку.
– Как у Мэй дела? – спрашивает он.
– Сильно беременна и ощущает сильное неудобство, – говорю я.
– Но с ней все хорошо? Никаких проблем?
– Она думает, что у нее близнецы.
На лице у Сэма чистый неприкрытый ужас.
– Правда близнецы?
– Я пока только одного ребенка прощупываю. Хотя довольно крупного, в отца.
– Это опасно?
– Не больше, чем два маленьких, – улыбаюсь я. – Хотя кое в чем она нуждается.
Сэм испускает долгий вздох облегчения.
– В чем?
– В массаже спины. Столько раз за день, сколько сможешь. Большая часть нагрузки приходится ей на поясницу. А Мэй сама по себе маленькая, ребенку некуда деваться. Скоро у нее могут и ноги начать болеть.
– С этим я справлюсь.
– Хорошо. И зови меня, если боли будут постоянными.
Сэм провожает меня до коновязи, и пока мы прощаемся, меня вдруг окликают тоном, который я могу описать только как откровенную ярость:
– Марта Баллард!
Я морщусь, потому что голос этот мне знаком, потом закрываю глаза и собираюсь с мыслями, потому что этот человек один из последних, с кем мне сейчас хочется разговаривать.
Но он повторяет мое имя, на этот раз с еще большим гневом. Я смотрю на Сэма Дэвина, я вижу, что взгляд его помрачнел и он сжал кулаки. Возможно, Сэм все-таки начал питать ко мне симпатию. Или по крайней мере, желание защитить.
Уильям Пирс сердито смотрит на меня с высоты седла.
– Мистер Пирс, – я киваю, стараясь держаться как можно вежливее. – Чем могу вам помочь?
– Езжайте со мной.
– Я приказам не подчиняюсь.
– Ну так сегодня начнете. Салли умирает. И это вы виноваты.
– Салли не умирает, – говорю я Уильяму Пирсу. – Она рожает. Каким образом в этом могу быть виновата я?
Вместо ответа он смотрит на свою жену, и между ними происходит тот бессловесный диалог, который случается с любыми супругами, женатыми не первый день. Они в состоянии читать выражения лица друг друга. Приподнятую бровь. Раздутую ноздрю. Скрежетание зубов, вздернутый подбородок, глаза, полные гнева и страха. Очень многое происходит между ними, а потом наконец Уильям тычет в нее пальцем.
– Ты объясняй! – командует он, потом разворачивается и выходит из спальни, хлопнув дверью.
