– Простите моего мужа, – говорит Бонни Пирс. Ее эта вспышка явно не встревожила. – Уильям из тех людей, кому природой предназначено иметь сыновей, а у него вместо этого пять дочерей. Он так и не смирился.
– Сам виноват. Салли у вас младшая, у него было время подготовиться.
– Сколько времени мужчине ни дай, он никогда не готов к беременности дочери. Со старшими он не был готов, и с Салли то же самое.
Ну надо же, день откровений сегодня.
– А вы давно знали? – спрашиваю я.
– Месяца три. Я выяснила через день после второго слушания по делу Норта, в январе. Зашла к ней, когда она стояла в ванне. Тут уж ничего не спрячешь.
– А Уильяму вы сказали?
– Не сразу. – Бонни оценивающе изучает меня. Обводит взглядом с головы до ног с откровенностью, которая мне симпатична. – Он просто разозлился бы на Салли. Мы скрывали так долго, сколько могли. Он уже месяц знает.
– Сложно скрывать беременность так долго.
– У моего мужа много достоинств, мистрис Баллард, но внимательность в их число не входит. И сейчас зима. Мы все стараемся сохранять тепло. Она высокая и всегда сильно кутается. Летом бы так не вышло, конечно.
– Вас, похоже, ее беременность не сильно волнует.
Бонни пожимает плечами. Она выглядит скорее как человек, который смирился с ситуацией, чем как если бы ей было наплевать, но я все равно удивлена, поскольку помню, как Уильям в суде демонстрировал возмущенную добродетель.
– Ну, она не в одиночку это устроила.
У Салли на лбу выступил пот, глаза плотно зажмурены.
– Вы хотите сказать, что этот ребенок результат насилия?
Бонни смеется.
– Судя по ее словам, нет. Насколько я понимаю, моя дочь с энтузиазмом участвовала в процессе.
У меня сосет под ложечкой.
Я мысленно отсчитываю назад время. Последний раз я видела Салли на слушаниях в конце января. Отец заставил ее давать показания – опять – о том, что она подслушала в день, когда я была у Ребекки в гостиной. С востока на нас шел буран, и я не удивилась тому, что во время слушаний она не снимала плаща. Точно так же поступила примерно половина собравшихся в тот день у Полларда. Шесть месяцев. Она тогда была шесть месяцев беременна. Ну, приблизительно.
И как это я ничего не поняла?
А на балу неделей раньше? Я помню только, что отметила ее пышный бюст, подумала, что ее платье специально так скроено, чтобы его подчеркнуть. А в других местах, похоже, крой сделали посвободнее. Никто ни словом не помянул изменения в ее фигуре. Потому что никто не заметил.
Потому что никто ее с тех пор не видел.
Потому что.
Потому что…
Все пять сестер Пирс внешностью удались в мать. Рыжеватые волосы, светло-карие глаза, пухлые губы. Рост, однако, они унаследовали от отца, и именно это, скорее всего, и помогло Салли скрыть свой секрет. Длинное тело, длинный торс и пышная грудь в придачу могут скрыть множество грехов. Особенно на раннем сроке первой беременности.
– Салли? – спрашиваю я.
Она лежит в постели и корчится от боли, но когда я ее окликаю, она замирает и смотрит на меня, а потом пытается отпрянуть. Ее красивые глаза помутнели от боли. Она боится – как того, что с ней происходит, так и меня. Когда я касаюсь рукой ее босой ноги, она дергается, подтверждая мои подозрения, и это меня печалит почти до слез. Рожающие женщины еще ни разу так на меня не реагировали. Обычно меня встречают с облегчением.
– Я должна кое-что у тебя спросить.
– Нет. – Она качает головой.
– Про отца, – шепчет Бонни, – она думает, вы спрашиваете про отца ребенка. Я уже сто раз задавала тот же вопрос, и она сказала мне только, что любит его и переспала с ним по доброй воле. Если вы сможете вырвать из нее имя, вы способны на чудеса даже больше, чем люди говорят.
– Я тебя не про отца ребенка спрашиваю, – говорю я Салли.
Во всяком случае, пока не про него, добавляю я про себя.
Салли заметно расслабляется.
– А про что? – отзывается она, тяжело дыша.
Этот разговор было бы гораздо проще вести три часа назад, до перехода к собственно родам и всеобъемлющей мучительной боли, которую они приносят. Мозг перестает работать. Тело не знает ничего, кроме боли и отчаянного стремления выжить. Люси, моя старшая дочь, на этой стадии трижды забывала собственное имя. Имена и числа перестают существовать. Реальность сводится к первобытным инстинктам.
– Мне надо знать, ранние у тебя роды или поздние. Когда у тебя последний раз были месячные. От этого может зависеть жизнь твоего ребенка.
Я очень многого прошу от Салли в момент, когда она лежит запрокинув голову и на губе у нее от боли выступает пот. Я не считаю себя недобрым человеком, но, возможно, я еще не делала ничего настолько же жестокого, как просить роженицу заниматься арифметикой.
– Летом, – выдавливает она сквозь сжатые зубы, и я запястьем вытираю с подбородка капельку слюны. – Середина июля, наверное.
Я отсчитываю, сколько прошло с тех пор, и с облегчением понимаю, что мы вполне укладываемся в срок, нужный для жизнеспособности младенца. Она рожает вовремя.
Бонни Пирс откашливается.
– Я уже давным-давно перестала следить за их месячными.
