Ледяная река полностью

Лекарка складывает ладони, будто молится, потом подносит их к лицу так, что большие пальцы касаются носа. Она шепчет что-то по-французски, но единственное слово, которое я разбираю, – это Dieu.

Бог.

Когда Лекарка снова открывает глаза, она смотрит только на вход в лоно Ребекки и на ребенка, застрявшего внутри.

– Придется подождать, пока боль не пройдет, – говорит она. – Иначе не получится.

Схватка долгая и мучительная, Ребекке сводит спину, и она выгибается, крича так громко, что в горле у нее застревает воздух, она кашляет, потом давится.

– Дыши, – говорю я. – Вдох через нос, выдох через рот.

Как бы тяжело ни было слышать, как она мучается, но об этом сейчас думать не стоит, пусть даже я знаю, что мальчиков Ребекка рожала в твердом и решительном молчании. Ни разу ни одного стона. Именно из-за такой разницы меня нервирует этот пронзительный ужас, и я невольно гадаю, насколько это связано не с физической болью от рождения ребенка, а с тем, как он был зачат.

– Встань сбоку от нее. Когда скажу, нажми на верх ее живота. – Лекарка показывает на основание своей ладони. – Вот так.

Я делаю, как мне сказано; мы ждем, пока не утихнут последние волны схватки, а я тем временем убираю со лба Ребекки влажные волосы, вытираю слезы с глаз.

– Прости, – шепчет Ребекка, – что не позвала тебя. Я не…

– Тсс, тебе не за что извиняться.

– Я не хотела, чтобы ты пришла, потому что…

Лекарка кивает, и я упираюсь в верхнюю часть живота Ребекки основанием ладони.

Как только ее живот становится мягким, Лекарка наклоняется, шепчет: «Je suis désolé» [24] – и просовывает сначала одну, а потом и другую руку в тело Ребекки.

Она толкает и поворачивает, и я вижу, как мышцы ее рук дрожат от напряжения. Ребекка же кричит так отчаянно, как кричат разве что на поле боя. Через несколько секунд мы все уже взмокли от напряжения, но по животу Ребекки пробегает судорога, и я думаю, что, возможно, мы победили. Постель заливают потоки воды, одеяло промокает насквозь.

– Bien [25], – произносит Лекарка, тяжело дыша. – Головка опустилась, но задом наперед.

О боже, думаю я, так ей будет вдвое больнее.

– Ей не хватит на это сил.

– И не нужно. Но нам надо действовать быстро. Переверни ее. На четвереньки. С остальным я справлюсь.

Перевернуть Ребекку на бок, а потом поставить на четвереньки у нас получается только вдвоем. Она шипит и плюется сквозь зубы, словно раненая кошка. Руки у Ребекки трясутся, и я боюсь, что она упадет лицом вниз на подушки. У нее совсем не осталось сил. Но в этой позе ей сразу легче, сила тяжести тянет головку ребенка от копчика в родовой канал.

Ребекка опять стонет, низко и хрипло, и я понимаю, что ее тело сводит очередной схваткой. В самый острый ее момент Лекарка просовывает два пальца в тело Ребекки.

– Я поднимаю головку, – говорит она. – Сейчас выведу ее наружу. Но тебе надо поднять плечи Ребекки. Остальное ее тело сделает само.

Я залезаю на кровать и подтягиваю Ребекку так, чтобы руки ее лежали у меня на плечах, а голова уткнулась мне в грудину.

– Сейчас, – говорит Лекарка, просовывая внутрь другую руку. Результат мгновенный. Головка опускается еще дальше в родовой канал, а живот у Ребекки сдувается. – Тужься!

У нее нет выбора. Ее тело понимает, что путь почти пройден. Его сводит будто какой-то внешней силой, и когда она тужится, головка ребенка наполовину высовывается наружу.

– Еще! – требует Лекарка.

Ребекка подчиняется – на это уходят остатки ее сил, – и ребенок, скользкий и сердитый, выскальзывает Лекарке в руки. Я стою на коленях на другом конце кровати, но даже мне видно, что пуповина слишком короткая. Двенадцать дюймов, а должно быть двадцать. Неудивительно, что ребенок не повернулся.

Лекарка перерезает пуповину маленьким перочинным ножом, а я снова опускаю Ребекку на постель, потом переворачиваю на спину. За нами Лекарка что-то мурлычет себе под нос, проверяя, нет ли у ребенка травм или отклонений. Не найдя ничего, она поднимает ребенка.

– Vous avez une fille [26].

Я иду к изножью кровати, чтобы обмыть ребенка, а Лекарка возится с Ребеккой. Пеленая девочку в мягкую льняную пеленку, я замечаю, что под левой коленкой у нее родимое пятно в форме земляничины. Точно такое же было у Джошуа Бёрджеса на виске. Это подтверждение слов Ребекки, и оно разрывает мне сердце.

– Привет, малышка, – говорю я этой крохотной девочке с красным лицом и сощуренными глазками, потом смотрю на Ребекку. – У тебя дочка.

Я подношу сверток к Ребекке и протягиваю ей, но она не берет младенца. Едва взглянув на девочку, она утыкается лицом в подушку и говорит:

– Брось это в реку.