Я останавливаю Брута посреди набережной возле лавки Коулмана. Снег в городе почти растаял, посреди Уотер-стрит протянулась грязная колея, а сугробы по сторонам ее становятся все меньше. Кеннебек течет слева от меня, издавая стонущие звуки, – лед на ней раскалывается и образует небольшие айсберги, которые сталкиваются друг с другом в нарастающем потоке. Зрелище удивительное, хотя не вполне безопасное. Когда лед на реке вскрывается, вода часто поднимается, и во время ледохода не раз обрушивались берега.
У меня на руках ерзает малышка. Она снова плачет от холода и голода – я привезла ее сюда, прижав к груди и укутав своим плащом, но она никак не может успокоиться. Ей нужна мать, но матери у нее нет. И меня попросили сделать невозможное.
Мы умоляли. Уговаривали. Мы со Лекаркой сделали все, что могли, чтобы заставить Ребекку поднести девочку к груди, но она отказалась. Не хотела ни смотреть на ребенка, ни брать его на руки. Час, потом два. Мы думали, что Ребекка наверняка смягчится. Но она не смягчилась.
– Дольше нам это скрывать не удастся, – прошептала Лекарка, укладывая кулек с младенцем в мой медицинский саквояж. – Тебе пора ехать. Прямо сейчас.
Мы стояли в коридоре возле комнаты Ребекки, прислушиваясь, не идет ли Айзек.
– Я не могу… Я никогда…
– Девочке здесь небезопасно. Ты мне сама это говорила, когда приходила ко мне в январе. Она не хочет этого ребенка. И мы не можем ее винить.
– Это неправильно. – Я покачала головой. – Я не могу…
– Если любишь ее, ты должна это сделать, – сказала Лекарка. – Ребекку предоставь мне. Позаботься о ребенке.
Я ушла, неся в руках свой саквояж. Лекарка скажет Айзеку, что ребенок родился мертвым, что мы выполнили свой долг и похоронили останки. Она соврет, чтобы Ребекка смогла излечиться. Возможно. Когда-нибудь.
Когда я села на Брута и отъехала от таверны, то вытащила малышку из саквояжа и прижала к груди, отчаянно надеясь, что мой сердитый и уставший конь не сбросит меня вместе с ней. Через Крюк я проехала шагом, держа палец под носом девочки, чтобы проверять, дышит ли она. От каждого гневного голодного крика мне становилось легче – значит, малышка еще не задохнулась у меня под плащом. Все это время сердце у меня отчаянно колотилось, а мысли мчались, стараясь за ним поспеть.
Но теперь настало время принять решение, а хороших решений нет. Я смотрю на реку, слушаю, как куски льда скрежещут и трутся друг об друга. Я могла бы сделать, как просила Ребекка. Никто бы не узнал. Никто бы не стал искать этого ребенка.
Но это немыслимо.
Голодная и недоумевающая, она снова плачет у меня на руках, и я притягиваю ее поближе.
– Ш-ш.
До рассвета еще далеко, надо мной раскинулось темно-синее небо, усыпанное звездами. Вокруг нас сливаются воедино тени, темные и еще темнее. Брут подо мной переступает ногами от нетерпения, и я успокаиваю его голосом, похлопываю ладонью.
Младенец у меня на руках шевелится и снова хнычет.
– Я знаю, знаю, малышка. Холодно. И мне очень жаль.
Но я уже приняла решение и не отступлю от него.
Я откидываю край одеяла, открывая большие глаза и кончик крошечного носа. Я думаю о дочерях, которых похоронила так давно, об их могилах в двухстах двадцати милях отсюда, в Оксфорде, – три в ряд под дубом. Они потеряны, их нет, и я бы что угодно отдала, чтобы снова их обнять. Я отдала бы собственную жизнь, если бы это вернуло жизнь им.
– Чего твоя мать еще не понимает, – говорю я малышке срывающимся голосом, – так это того, что в жизни бывают такие потери, оплакать которые нам и всей жизни не хватит. И я не принесу ей еще одну такую потерю.
Я снова прячу малышку под плащ, чтобы уберечь ее от холодного ночного воздуха, и поворачиваю Брута на Уинтроп-стрит.
Дверь открывает Сара Уайт. Она не только не спит, но еще и одета – будто меня поджидала, будто я приглашена в гости. А я-то думала, что придется прорываться через ее мать.
– Можно войти? – спрашиваю я.
– Конечно, – отвечает она и распахивает дверь пошире, чтобы меня впустить.
Я сначала не осознаю, почему она бросает вопросительный взгляд через плечо. Но как только я вхожу, стряхнув грязь с ботинок, то вижу, что у огня сидит мужчина. Он молодой и красивый, и в руках у него сверток.
Сверток ворочается, потом издает храп, и я понимаю, что это он Шарлотту держит.
Сара открывает рот, чтобы объяснить, но мне некогда.
– Мне нужна твоя помощь. Пожалуйста.
– Заходите, – говорит она. – Рассказывайте. Помогу чем могу.
Я надеюсь, она это искренне говорит, потому что, когда я подхожу к огню и откидываю плащ, демонстрируя, что держу младенца, она охает от удивления. И мужчина тоже, хотя он успевает еще и крепкое словечко отпустить. А потом смущенно прикрывает ладонью ухо Шарлотты и повторяет это словечко еще раз. Теперь шепотом.
– Она родилась почти три часа назад и ничего не ела. У тебя все еще довольно молока на двоих?
Благослови Боже Сару Уайт и да будут прокляты те, кто еще скажет про нее хоть одно дурное слово, потому что она немедленно садится в свободное кресло и начинает расстегивать блузу.
Я смотрю на мужчину, потом опять на Сару.
