– Я бы хотела, чтобы ты женился на девушке прежде, чем делать ей ребенка. Но эту стадию мы уже проехали. Просто хочу знать, что ты будешь делать теперь.
– Я не настолько плохой человек, как ты думаешь, мама. Сегодня вечером вывесил у таверны объявление о нашем намерении пожениться.
Новость меня и утешает, и печалит. Ему давно пора остепениться, но я надеялась, что при этом он найдет и любовь тоже.
– Он похож на меня, – говорит Джонатан, и я слышу нотку изумления в его голосе.
– Да, похож.
– Не думал, что почувствую что-нибудь, когда она мне его дала. – У него остановившийся взгляд, глаза блестят, не знаю, то ли от выпивки, то ли от слез. – Но почувствовал.
Это чувство, которое он пока не может опознать, – любовь. А если он любит своего сына, у меня есть надежда, что со временем сможет полюбить и Салли.
Джонатан смотрит на искры пламени в камине. Он не пытается просить прощения, но и ссориться со мной тоже не намерен. Вот что я решила, пока сидела тут весь вечер: нужно пожертвовать одним, чтобы получить другое. Салли Пирс меня, конечно, озадачивает, но не эту задачу мне нужно сейчас решать. Все мои мысли заняты попыткой разобраться с вопросом, который мучил меня последние несколько часов.
Я похлопываю Джонатана по руке.
– Можно тебя кое о чем спросить?
Опять настороженный взгляд. Он подается назад, будто ждет, что я его укушу.
– Да, – говорит он, – я уверен, что Салли специально забеременела.
– Я и сама так думала. Но я не про Салли.
Джонатан кивает, все еще настороженно.
– А про что?
– Про ту ночь в прошлом ноябре, когда Сэм провалился сквозь лед.
– Да?
– Ты мне так толком и не рассказал, что случилось.
– Да там особо нечего рассказывать. – Джонатан откидывается на спинку стула, делает еще глоток. Я отмечаю, что взгляд он направляет на пламя в камине и больше его уже оттуда не отводит. На меня не смотрит.
– Мы отправились с пристани Сэма уже после полуночи.
– Поздновато.
– Изначально мы планировали отплыть следующим утром, но лед уже вставал, так что решили отправиться сразу после бала. Но задержались – и хорошо, что так. Если б отплыли раньше, то к моменту, когда он упал под воду, мы были бы на два часа дальше по реке. Я ни за что не успел бы его сюда привезти, и он бы умер.
– А вместо этого вы нашли мертвеца.
Он шевелит челюстью, будто корова, жующая жвачку.
– Нас это не обрадовало. Особенно Сэма. Но если подумать, все логично.
– Почему?
– На Бамберхук-Пойнт все застревает. Это же мыс, там даже безо всякого льда всегда образуются заторы из бревен.
– Как думаешь, долго Бёрджес там пробыл?
– Пару часов. Течением его не унесло потому, что волосы вмерзли в лед.
Следующий вопрос я задаю очень, очень осторожно:
– Ты сказал, Сэм расстроился, когда его нашел?
– Да любой бы расстроился. Но Сэм никогда еще стольк’ не ругался, к’тогда.
Ну вот. Наконец. Джонатан начинает смазывать слова. Всего капельку, но этого достаточно, чтоб я поняла, что можно поднажать.
– А они друг друга знали?
Он расслабленно пожимает плечами.
– Особой дружбы межд’ ними не было.
– Что ты имеешь в виду?
– Сэму он и так не нравился. Но п’сле того, что Б’рджесс устроил на балу… – Джонатан замолкает и только мрачно пялится в камин.
– А что было после того, как вы вытащили Сэма из воды?
– У него был шок. От т’кого-то холода… – Джонатан водит бокалом по нижней губе взад-вперед, а потом снова опрокидывает бренди себе в рот, допив содержимое бокала одним глотком. – С’му повезло, что у него б’ла веревк’. Иначе б его унесло.
Щелк! Вот оно. Еще одна часть головоломки встает на место.
– Ты мне раньше говорил, что веревка была завязана у Сэма на поясе?
– Да. – Джонатан откидывает голову на спинку стула. Глаза у него закрыты, пальцы слабо держат бокал.
Последний свой вопрос я задаю тем голосом, каким в детстве читала ему перед сном. Низким и мягким. Успокаивающим. Вопрос недобрый, но я стараюсь как могу, чтобы он прозвучал мягко.
– Она была в крови? – спрашиваю я.
Джонатан так долго не отвечает, что я уже думаю, что он уснул. Бокал выпадает у него из руки, я его ловлю, и в этот момент он шепчет единственное слово:
– Да.
Я собираюсь уже встряхнуть Джонатана за плечо, разбудить его, и тут в дверь тихо стучат и меня окликают по имени:
– Марта.
Голос женский, с сильным французским акцентом.
Лекарка.
Я тут же подлетаю к двери. Открыв ее, я вижу, что она не стала даже спешиваться, а проехала на Голиафе через садовую калитку до двери. Лекарка сидит в седле прямо и царственно.
– Быстрее, – говорит она нетерпеливо. – Ребекка Фостер рожает.
Мы скачем сломя голову. Ветер царапает мне лицо и треплет волосы – завязать их перед отъездом времени не было. Надо было оседлать Брута, а еще собрать медицинский саквояж и переодеться в одежду для верховой езды. Я встретилась со Лекаркой у деревьев, и мы поскакали.
Мы несемся галопом, опустив головы; Брут и Голиаф чувствуют, что мы торопимся, и мчат со всех ног, взбивая копытами грязь.
– Ребекка Фостер за тобой не посылала, – кричит Лекарка, и ветер почти уносит ее голос.
– Что?
