Я поднимаю голову и вижу за окном Бетси Кларк. Она наблюдает за нами, держа Мэри у плеча.
– Давай пойдем им скажем.
– А я – тебя.
– Потому я и пришла. Иначе не стала бы вмешиваться.
– Спасибо. Я это ценю.
– Рада помочь, – говорит Лекарка. – Знаешь, люди в этом городе тебя очень уважают. Именно поэтому они иногда приходят ко мне.
– Нет, они приходят к тебе, потому что ты больше знаешь и умеешь.
Она пожимает плечами так, будто это спорный вопрос.
– Они приходят ко мне, когда хотят сохранить твое расположение.
– Не все секреты – это что-то дурное, – возражаю я.
– Если секрет не дурной, это не значит, что он безвредный. Кстати, как твоя другая пациентка? Мистрис Фостер.
– Не лучше, чем можно ожидать. И беременна.
Лекарка кладет руку мне на плечо. Улыбается.
Лекарка идет к амбару за Голиафом, а дождь становится холодным и твердым, будто камни, которые бросает злой мальчишка.
Град.
Ну да, как будто мало сегодня проблем.
Эпилепсия.
Теперь мне становится понятнее. Я читала об этой болезни в трех разных шекспировских пьесах, но не понимала, что это значит. Брут упоминает, что у Юлия Цезаря падучая. У Отелло в бешенстве шла пена изо рта, будто у него эпилепсия, а Кент пожелал Корнуоллу в «Короле Лире» «чумы на твою эпилептическую физиономию». Шекспир, как всегда, дал имя тому, что раньше имени не имело. Однако мне от этого не легче.
Я иду обратно в коттедж, чтобы сообщить Бетси и Чарльзу новости.
– Я сказала доктору Пейджу, что его услуги сегодня не понадобятся. – Мистрис Ней, суровая седая экономка, закрывает за мной дверь спальни и добавляет: – Он был не особенно доволен.
– Меня не волнует, доволен он или недоволен, – говорит Элиза Роббинс. У нее опять схватка, и дышит она сквозь зубы, с присвистом. Элиза стоит у окна, положив руки на живот. Даже во время родов я слышу в ее речи изысканные интонации хорошо воспитанной англичанки. – Я его к себе не подпущу.
– И твой муж недоволен. Это же он вызвал доктора Пейджа, – с упреком произносит мистрис Ней.
Элиза закатывает глаза.
– Это не его дело. Разве что он сам хочет родить этого ребенка.
Умница, думаю я. Несмотря на постепенное вторжение современного акушерства в сферу деторождения, женщины, слава богу, пока еще сами решают, кто примет у них роды. Хотя, боюсь, и это изменится.
Мистрис Ней сохраняет полное спокойствие.
– Доктор Пейдж не ушел. Он сидит с мистером Роббинсом внизу.
Элиза фыркает.
– И трубки курят, небось.
– Пытаются пускать колечки дыма. Гостиную завтра придется проветривать.
– Ох уж эти гарвардцы, – говорит Элиза, покачивая головой. – Вечно они пытаются делать вид, что они оксфордцы.
Потом она издает низкий гортанный стон, и я вскакиваю на ноги, подхожу и встаю у нее за спиной, чтоб она не упала.
– Все в порядке, – говорит Элиза, хотя по голосу слышно, как ей больно. – Просто это… Гр-р-р-р.
Я не вполне понимаю, как она до сих пор держится на ногах. Большинство женщин – по крайней мере, те, что рожают впервые, – в какой-то момент отказываются ходить по комнате. Элиза еще не в переходном состоянии, но близко к нему – воды наконец отошли час назад, – и она шагает взад-вперед перед окном, сложив руки на пояснице и оставляя на полу влажные следы.
Она в одной рубашке, тонкие темные волосы распущены, к вспотевшему лбу прилипли завитки. От очага идет теплый свет пламени, по комнате расставлены свечи, и в их свете Элиза выглядит как на картине эпохи Ренессанса. Розовые щеки, круглое тело. Иногда у меня случаются пациентки, которые превращают роды в нечто прекрасное. Заставляют их выглядеть правильными и естественными, какими они, по сути, и являются, и я невольно изумляюсь каждый раз, когда такое происходит.
С Элизой нет никого из родных – во всяком случае, родных по крови. Мистрис Ней, когда-то гувернантка, а теперь экономка, была ей другом и членом семьи еще с Манчестера, с самого ее рождения. Когда Элиза вышла за Чендлера и переехала сначала в Бостон, а потом в Хэллоуэлл, эта худенькая женщина приехала с ней, и в комнате роженицы она чувствует себя так же уверенно и спокойно, как за кухонной плитой. Сюда мистрис Ней привел не долг, а преданность. Она овдовела молодой, и своих детей у нее нет. Поэтому она живет ради Элизы, а вскоре эту преданность унаследует ребенок, которого та носит.
После моего прихода мистрис Ней осмотрела меня с головы до ног и заявила, что я вполне подхожу. В результате Элиза Роббинс ни разу не спорила с моими указаниями.
– А могу я поинтересоваться, почему вы отослали доктора Пейджа? – спрашиваю я.
