Теперь осталась только легкая работа. Никаких разрывов. Никакого излишнего кровотечения. Только обмыть и переодеть. Запеленать, избавиться от последа. Я помогаю Элизе дать Томасу грудь, потом мы с мистрис Ней садимся около молодой матери и хвалим ее за хорошую работу, говорим ей, какой у нее чудесный ребенок. Как только они занялись кормлением, мистрис Ней тихонько выходит, чтобы приготовить простой холодной еды для меня и для голодной роженицы.
Солнце уже давно зашло; я говорю Элизе, что скоро вернусь, и выхожу из комнаты с ведром отходов.
– Попросите Чендлера зайти, – кричит она мне вслед.
– Разумеется.
Я прохожу сквозь кухню и выхожу через черную дверь к уборной. Сначала облегчаюсь сама, потом выливаю ведро.
– Оставьте его здесь, – говорит мистрис Ней, кивая на ведро, когда я захожу обратно в дом. – Я вымою.
Я смотрю, как эта немолодая женщина нарезает сыр, хлеб, отрезает толстые куски копченого окорока. Наливает молоко. Выкладывает на тарелку печенье. Делает чай. Настоящая гордая мать-наседка.
– Элизе с вами повезло, – говорю я.
Она поворачивается ко мне, и в глазах у нее слезы.
– Наоборот. Ее мать так бы ею гордилась.
– А она…
– Да. Не так давно. Скончалась через год после свадьбы Элизы. Вот жалость. Достойная была женщина.
– Мне очень жаль. – Я похлопываю мистрис Ней по плечу. – Схожу за Чендлером.
Доктор Пейдж в беспамятстве растянулся на кушетке в гостиной. Одной рукой он прикрыл лицо, нога сползла с кушетки. На груди у него стоит пустая рюмка для бренди, покачиваясь с каждым его вздохом.
Плохо у него с выносливостью, думаю я. Потом смотрю на Чендлера – тот тоже спит, но сидя на стуле, только голова склонена набок. Трубка до сих пор у него в руке, и от нее идут в воздух тонкие струйки дыма. Пожалуй, у всех мужчин плохо с выносливостью.
Я легонько трясу Чендлера за плечо, он всхрапывает и просыпается.
– У вас красивый здоровый сын, – шепчу я.
Он подскакивает и явно собирается заорать от радости, но я подношу палец к его губам, качаю головой и указываю на доктора Пейджа. Я бы предпочла не общаться с доктором без крайней на то необходимости, так что вывожу Чендлера в прихожую и закрываю за собой дверь гостиной.
– Элиза справилась просто прекрасно. Они отдыхают наверху.
– Сын. – Он запускает руки в волосы. – Как мы его назовем?
– Очевидно, Томас. Но если вы не согласны, лучше побыстрее скажите жене. Она стала звать его Томасом с того самого момента, как увидела его лицо.
– Томас. – Чендлер расплывается в широченной улыбке, а потом, словно впервые осознав, что все еще держит трубку, подносит ее к губам. Набрав полный рот дыма, он складывает губы, чтобы выдуть колечко. Ничего не получается. Дым вылетает белым клубом и рассеивается, но его это не смущает. – Томас так Томас!
С тех самых пор, как меня днем вызвали к Роббинсам, я гадала, как вывернуть на нужную мне тему. Но никакого легкого способа это сделать нет, и я иду напролом.
– Можно я вас быстро кое о чем спрошу, прежде чем вы подниметесь наверх?
– Конечно.
– Вопрос странный, уж извините.
– Давайте.
– Вы ведь помогали доставать Джошуа Бёрджеса из-подо льда тем утром? В ноябре. Его же нашли у Бамберхук-Пойнт, прямо перед вашей верфью.
– Точно. Они пришли ко мне, потому что это моя земля. Нас семеро было. Может, восьмеро, уже не помню. Было темно и холодно, и с тех пор уже несколько месяцев прошло.
И он был уже пьян к тому времени, когда я приехала в таверну, но не стоит об этом напоминать.
– Но фонари у вас были? Вам же было достаточно света, чтобы достать его? Вы поняли, кто это?
– Да.
Дальше я продолжаю осторожно, понизив голос до шепота на случай, если доктор Пейдж проснулся.
– И что вы подумали?
– То же, что и вы, мистрис Баллард. Что его повесили. Это казалось очевидным. Мы все так подумали.
– Но веревки не было?
– Только та, на которой Сэма Дэвина вытягивали из реки. Около трупа ничего не было.
Тут нас прерывает пронзительный крик младенца, и Чендлер смотрит наверх.
– Спасибо, – говорю я. – Идите к сыну.
Он разворачивается и готов уже взлететь по ступеням, но я в последний момент успеваю схватить его за куртку.
– Только без этого, – говорю я ему, отбирая трубку. – Нельзя курить рядом с младенцем, это вредно для его новеньких легких.
Чендлер взбегает по ступенькам, прыгая через одну, а когда он скрывается из вида, я подношу трубку к губам и затягиваюсь. Табак Чендлера пахнет вишней и шоколадом. В него добавлена патока и ваниль, но на вкус он не отличается от любого другого табака. Просто подороже, получше качеством. Табак, за который платят деньги. Который продается в маленьких мешочках и пахнет джентльменами и учеными. Настоящий табак. В трубке ни сажи, ни золы, и я не пытаюсь пускать кольца. Просто стою под лестницей, дым клубится вокруг моей головы, а я обдумываю то, что сказал мне Чендлер.
– Дайте-ка сюда, – говорит подошедшая сзади мистрис Ней. На мгновение мне кажется, что сейчас экономка меня отругает. Но она добавляет: – Вы неправильно это делаете.
