Она развернулась к нему спиной, но так и не успела добраться до сдавившего её талию корсета. Пальцы Конора ловко расправились со шнуровкой, от чего ей подумалось, что ему такое было явно не впервой, и корсет сполз по её ногам на пол. Она заметила, что дышать стало значительно легче. Оттянув край рубашки, она обнажила спину, и Конор отбросил копну её волос вперёд.
Его палец провёл по следу шрама на плече.
— Есть ещё?
Она повернулась к нему, раскрывая рубаху. Он медленно исследовал гладкий шрам над ключицей. Она вздрогнула, когда он наклонился, чтобы коснуться его губами. Рубашка мягко скользнула на пол, а его руки — к её животу, натыкаясь рваный след раны. Она стояла перед ним, нагая по пояс, и её сердце глухо стучало прямо в его ладонь, которая замерла на похолодевшей груди. Она растеряла всю свою смелость и стыдилась и этого, и своего тела, скованно сжимаясь перед Конором.
Его ладонь нашла её рёбра, также отмеченные буграми былых сражений. Он застыл на какое-то время, уперев нечитаемый взгляд в её глаза, и только тонкий, выработанный годами в Кривом Роге слух позволил ей услышать в наступившей тишине загнанное дыхание, которое ему почти удалось скрыть. Проверяя свою догадку, она положила ладонь на его грудь, убеждаясь в её участившихся подъёмах, а в следующий миг оказалась вжата в стену и не сдержала сдавленного стона от того, какой холодной она была.
Конор стянул с себя тунику, и теперь его шрамы скользили под её пальцами, все они, даже те, которых она не замечала и открывала только сейчас, пока он пытался снять с неё брюки. Оставшись абсолютно без одежды, она подчинилась внезапному порыву и прижалась к нему бёдрами, вонзая зубы в тонкую кожу на шее.
— Змейка… — сдавленно выдохнул он в её волосы и ответно качнул тазом.
Подхватив ее тело вверх, он направился к кровати. Она обвила ногами его талию, словно боялась, что он выпустит её, но у Конора вряд ли возникли бы сейчас такие мысли.
Бросив её на кровать, он метнул взгляд в сторону двери, и Лете показалось, что любой, кто посмеет в неё постучаться, будет обречён на особо мучительную смерть. Его глаза вернулись к ней и вновь потемнели, приходясь по всем изгибам её тела.
Большой палец прочертил линию точно по шраму на голени, там, где когда-то вместо кости и плоти было лишь месиво. Этот шрам она ненавидела, он был уродлив, извилист и противно шероховат на ощупь, несмотря на все старания того, кто лечил её ногу. Но более того, она не выносила его из-за воспоминаний, следом которых он был.
Горячий язык скользнул вдоль ненавистного шрама, а руки сжали её бёдра до терпкой боли. Лета со стоном уронила голову, испытывая странные, не совсем знакомые чувства, иголками тыкавшие её пальцы и разливавшие по венам пламя жарче, чем в аду.
Избавившись от штанов, Конор навис над ней и приподнял бровь, вынуждая Лету самой поддаться ему навстречу. Он не торопился, даже в такие минуты, не справляясь с желанием подразнить её, и она со злым вздохом потянула его лицо к себе, впиваясь губами в проступившую на нём усмешку. Войдя в неё, он не сдержал свой первый стон, потонувший в её крике, и тут дошёл до своего предела. Он перешагнул эту черту без колебаний, накрывая её лицо поцелуями и становясь другим — открытым ей полностью, обнажённым и телом, и нутром, холодным и одновременно горячим, безжалостным, но ласковым, не прятавший себя больше за стеной, слепленной из насмешки, цинизма и презрения.
Он остервенело вбивал её в тонкий матрас кровати, затем захотел её у окна, жадно касаясь лица и тела, прерывисто дыша, глядя на неё мутно и почти что затравленно. Он имел её яростно и нежно, медленно и быстро, не возражая, когда она перекатила его на спину, усаживаясь сверху и выгибаясь, позволяя свету близкого месяца залить её всю.
Ему было мало её, потому что скорый призрак утра грозил вот-вот застигнуть их, прицелившись первыми полосами зарева в небе. Конор оставлял под её кожей шрамы, невидимые, но вечные, сладкие сейчас, горькие потом, и был не в силах предвидеть, какие следы оставит эта ночь ему самому, кроме рваных воспоминаний.
Всё меркло, тонуло, крутилось в её срывавшихся стонах. Мысли о том, что будет после и какие слова он найдёт, чтобы вновь закрыться перед полукровкой, казались ему ничтожными, пока он был здесь, пока шептал проклятия вперемешку с её именем, с настоящим именем, а не тем излюбленным прозвищем, сходил с ума под ней и на ней. Пытаясь запомнить каждый участок её тела, он всё равно думал о том, что станет завтра говорить. Всё это было слишком сложно — её обжигающие глаза цвета золота, сковавшие его тугой плетью в вечный страшный кокон, её искусанные до крови губы, её тонкий, уносивший сознание в бездну запах, хриплые жаркие вздохи над его ухом…
Слишком сложно. Он бы просил богов, если б умел, чтобы злой рассвет никогда не настал, чтобы ему не пришлось снова лгать — ей и самому себе.
