Взгляд упал на корку чёрствого хлеба. Её завтрак и ужин на сегодня. Хотелось плакать. Хотелось выть. Только все звуки давно вышли из неё, ещё на первой неделе. Сейчас её поглощало полнейшее безмолвие, в котором она могла найти утешение. Казалось, что плач и крики оставляли малюсенький проблеск надежды. Молчание же давало понять, что её удел был неизменен, что никто за ней не придёт и никто не спасёт. Это странно утешало. Это давало шанс к смирению. Хуже не будет, это было верно.
Вначале она плакала. Она кричала, надеясь, что это хоть как-то поможет ей переносить боль. Она кричала, переходя на животные вопли, кричала, задыхаясь, особенно когда приходили они. Их удары были невыносимы, они превратили всё её тело в одну сплошную рану, которая и вовсе никогда не заживёт, даже если она выберется отсюда. Они били её по всему живому, с наслаждением, со смехом, плевали ей в лицо и вырывали волосы. Вот в такие моменты она мечтала о смерти. Кричала, чтобы они убили её. Но в завершение они швыряли её головой в стену камеры, отчего на многие дни она переставала ориентироваться в пространстве и хорошо слышать, и уходили, продолжая посмеиваться и упиваться её унижением.
Они возвращались, и она кричала. Молила о гибели. Того, от чего она спаслась тогда в коридоре, они не делали, однако это не успокаивало. Сейчас, если бы кто-то из них осмелился тронуть единственное, что осталось незапятнанным, если бы кто-то посягнул на её честь, она бы промолчала. Уже три дня она молчала, потому что ей помогло то самое смирение. Истязания она переносила беззвучно, привыкая и смиряясь с ними, и это её спасало. Смирение помогало не сойти с ума. Оставаясь мёртвой под их ударами, пустой и тихой, Иветта переставала чувствовать боль. Пусть не душевную, только физическую, но это было победой. Её маленькой первой победой.
Она услышала скрип железной двери в коридоре и шаги, но не прервала своего созерцания стены. Когда отворилась дверь в камеру, Иветта закрыла глаза, сомкнув руки крестом на груди — удары по ней были самыми болезненными. Но визитёр долгое время стоял у решётки, постукивая ключами по её прутьям. Так долго, что Иветта решилась открыть глаза и увидела мутный блеск капитанской подвески в свете луны.
— Вставай, отродье. У меня для тебя новость. — проговорил капитан Радим и направился к ней.
Иветта скосила глаза на решётку, которую он оставил открытой. Надежда, словно феникс, восстала из пепла, озаряя её ослабленное сознание.
— Слышала меня, отродье?
Магичка села, отползая от капитана к стене, и попыталась встать, только ничего не чувствовавшие ноги ей отказали. Радим молниеносно оказался рядом с ней и рванул за ворот робы, поднимая её в воздух, как тростинку.
— Странно, что ты не выцарапываешь палочки на камне, служившие бы для тебя отсчётом дней, которые ты тут проторчала. Это полезно, знаешь ли. Помогает подготовиться к концу, — проговорил он, останавливая своё лицо в каком-то миллиметре от её. — Что? Без своих побрякушек, греховных одежд, субботних ванн и эликсиров ты не такая уж и красотка, правда? Да от тебя воняет дохлой скотиной!
Он разжал ладонь, и Иветта сползла по стене на пол, вновь прикрывая глаза. Но удара не последовало.
— Мало того, что ты убила человека, так ещё и использовала чёрную магию, — произнёс капитан Радим и присел на корточки, всматриваясь в её лицо. — Наконец-то я получил разрешение от Церкви на твою казнь. Здорово, да?
Он вдруг вцепился рукой в её волосы, рванул и заставил поднять голову.
— Отродье, которое даже женщиной не назовёшь, — процедил он, скользя по ней глазами. — Вы думали, что чем-то отличаетесь от Ковена? Считали себя элитой, а?
Она промолчала, продолжая держать глаза закрытыми.
— На меня смотри, тварь! — костяшки кулака пришлись по челюсти, высекая искры из голодного мозга.
Сглотнув вскрик, Иветта поглядела в испорченное шрамом лицо.
— Вы такие же ведьмы, просто чуть-чуть красивее. Но, убери у вас все ваши волшебные штучки, вы становитесь не более чем кусками плоти и крови, такими же, как и простые люди. Как честные, обычные женщины, что добывают для вас хлеб и мясо с полей и скотобоен, пока вы сидите в своих роскошных палатах и занимаетесь колдовством и блудом, — ещё один удар, задевший ухо. — Но вы не женщины. Вы — демоны, суккубы, жалкое подобие человека, прячущее своё истинное лицо под прекрасной наружностью и тщеславием. Думаешь, ты защитила себя в тот день? Лучше бы ты молчала тогда, как сейчас. Сберегла бы свою жизнь. И не пришлось бы терпеть это.
Его твёрдая рука обожгла щёку, и Иветта почувствовала во рту привкус крови.
— И это.
Голос был спокойным, но не удары. Она вдруг поняла, что ослепла на один глаз, который просто не смогла раскрыть. Из-за того, что он, наверное, уже опух до предела, или из-за крови, вытекшей из свежей раны на лбу.
