— Ты хочешь забыть, кто ты такая, — проговорил он. — Забыть боль, кидаясь в опасность. А что её может тебе дать? Путешествия? Керничьи дела? Так ли сдался тебе этот дракон, ради которого ты притащилась аж на Север? Он не последний, ты чувствуешь, что есть ещё. Но ты куда-то несёшься, сломя голову, лезешь в неприятности. Даже тогда, когда мы уговаривали тебя помочь, ты не сильно ломалась. В глубине души ты понимаешь, что этот поход принесёт тебе что-то новенькое, что подстегнёт твои попытки стереть воспоминания. Тебе кажется, что стоит тебе остановится, и ты угодишь в плен страданий… Я прав?
— Я уже забыла, кем была, — тихо проговорила Лета.
— Если я произнесу его имя, ничего не шевельнётся внутри тебя?
— Зачем ты так? — подняла она на него усталый взгляд.
— Ты не должна забывать. Никогда. Ты должна прочувствовать каждый спазм, каждую секунду этой боли, и только тогда, спустя время, тебе станет легче. Страдания не уйдут, но их станет меньше… Прими боль. Другого выхода нет.
Лета поджала губы, собираясь отойти от него, отбежать, только чтоб не слышать его слов… Лиам сомкнул на её запястье пальцы, не давая уйти. Прикосновение после такого долгого перерыва отозвалось нежнейшей тонкой болью. Её тело приготовилось взорваться от бешеного потока крови по венам. Чувства, не чувства, но её организм Лиама любил и ждал.
— Почему ты не хочешь быть со мной, Айнелет? — спросил эльф, сильнее смыкая пальцы на её руке.
— Я говорила, что мне нужно время.
— Да, я дал тебе месяц, и чуть не сдох за него, — прошептал он с гневом, наклонившись к ней. — А потом ты взяла и скрылась. Словно сбежала.
Она не ответила, переведя глаза на пятно костра вдали от них.
— Когда-нибудь всё, что я делал, и то, кем я был, перестанет иметь значение, и ты придёшь ко мне.
— Ты думаешь, что я сбежала от тебя из-за того, что увидела тогда на островах? — ощетинилась Лета. — А говоришь, ты знаешь людей.
Она вырвала руку и спустилась вниз, оставляя Лиама глядеть ей вслед. Надо было пройтись после такого разговора, а ещё лучше — окунуться с головой в прорубь, остужая свой больной рассудок, твердивший ей о том, что она — набитая дура.
Полукровки нигде не было видно. Конор заметил, как она ласкалась со своим эльфом, затем вроде бы они поссорились, она прикрикнула на него и убралась со склона. Интересно…
Конор оставил точильный камушек и меч. Девчонка его настолько забавляла, что он не поленился подняться на ноги, порядком уморившиеся от долгого пути, и найти её. Но перед этим он ещё раз обвёл глазами тот сброд, что его окружал. Берси, местный поэт, в прошлом грязная подстилка для кровососов, потрудившийся сочинить целую оду, восхваляющую Сынов Молний, бормотал себе под нос песни и теребил струны своей бандуры. И какой чёрт его дёрнул тащить это с собой? Она же размером с крупную собаку и весит также.
Кстати, о собаках. Конор посмотрел в другую сторону, где волколак и Родерик уже заступили на дозор, сидя на плоском валуне, подстелив себе под задницы чей-то плащ. Псина была какая-то тихая, молчаливая, перекидывалась редким словечком только со своим дружком или с полукровкой. Мутный парень. Как и тот, что сидел рядом. Хоть девчонка знала его с детства, она и понятия не имела, что сделал Север с Родериком Великанья Кость, как этот южанин, самоуверенно считавший себя частью их народа, приучился пить грибные отвары, от которых у него начисто сносило крышу… Полукровка несказанно удивится, если узнает об этом.
Бора, обозлённая присутствием другой женщины в команде, дремала, положив под голову свою сумку и щит. Её тело было напряженно, Конор чувствовал это с расстояния. Милая, сладкая Бора… Сущность ревнивой, прежде единственной привлекательной женщины в рядах Сынов Молний, проявлялась даже сквозь сон. Баб среди них никогда не было много, и наличие ещё одной, пусть и забредшей к ним временно, вселяло беспокойство в чёрное женское сердце. Но настороженные холодные взгляды, которыми Бора испепеляла полукровку не находили никаких сходств с теми, что она дарила волколаку… Похоже, лохматый ей приглянулся.
Предводитель чудо-компании одиноко восседал возле костра, то ли медитируя, то ли снова философствуя о предназначении всех и каждого. Его талисман чуть подрагивал, горя лёгким голубым свечением. Юношеское лицо Логнара скорчилось в мрачную гримасу, веки шевелились от неспешно вращавшихся по сторонам глазных яблок. Да, он точно философствовал сам с собой.
Конор повернулся к лагерю спиной и заметил полукровку, внезапно возникшую у ручья и державшую руки под его потоками. Он направился к ней.
— Ну что, керничка-черничка, простила мне дракона?
— Чего ты хочешь? — лениво спросила она, обернувшись, но продолжая сидеть на корточках.
— Не знаю, — пожал плечами Конор. — Может быть, мне нравится твоё общество.
— Тебе нравится выводить людей из себя, — заключила Лета тоном лекаря, поставившего исключительно правильный диагноз.
