Маша забралась в сани и оттуда хмуро наблюдала, как мужчины – все, даже Шестипалый – сделали по глотку хлебной водки, потом принялись собираться. У Машиного возницы предательски покраснел нос, он дважды поскользнулся, пока лез на свое место. Девочка поняла, что к вечеру ему померещатся у нее не только копыта, но и рога.
Обоз тронулся в путь. Маша сидела, погруженная в свои мысли, машинально отмечая, что сугробы кончились, как и заснеженные ели, снег лежал, потемневший и мокрый, над дорогой нависали безлистные кривые ветви каких-то деревьев.
– Маша, а Маша, протяни ручку, поймай меня, – вкрадчиво донеслось сзади.
– Размечтался, – буркнула девочка и, привстав на санях, посмотрела назад. Колобок следовал за ней как ни в чем не бывало, но он изменился, и дело было даже не в том, что он ощутимо подрос. И не в том, что он выглядел сейчас как фантазия сумасшедшего дизайнера, – его прежде ровная поверхность была покрыта подошвами, как будто ему надоело катиться, и он решил идти по дороге. Самое страшное было в том, что прежнее его серо-зелено-коричневое «тельце» украшали теперь прожилки цвета спелой клюквы. Маша с омерзением поняла, что это кровь.
– Зайчики-зверушки, мышки-норушки, – весело напевал колобок своим новым, вкрадчивым полушепотом. – Всех сожру, один останусь. Начну сегодня ночью с тебя, мамка-лепуха, потом за людишек примусь…
– Из бешеной курицы тебя лепили, что ли! Куриного гриппа на тебя нет! – в сердцах воскликнула Маша и больно прикусила губу, чтобы не закричать от страха и отвращения.
– Что с тобой? – к ней уже скакал Шестипалый. Колобок моментально отстал, так что если рысарь его и увидел, то не понял, что это было.
– Чего ты кричишь?
– Колобок… – начала было Маша, но, увидев, как заинтересовался возница, перевела тему: – Где мы сегодня ночуем? Надеюсь, в доме?
– Если поспеем до Каштановки. Там я надеюсь сменить сани на телеги – дальше снега нет. Теплый берег уже близко. Лучше не отвлекай меня, если хочешь сегодня ночью быть под защитой домового.
Он снова умчался в голову обоза. Маша с тревогой посмотрела на небо – солнце, виднеющееся между ветвями деревьев, медленно, но верно клонилось к горизонту.
«Надо поспать, – решила Маша. – Ночью меня ждет что-то страшное».
Но сон не шел к ней. Даже с закрытыми глазами ей мерещилось что-то в игре света и тени, в редком карканье ворон, в скрипе ветвей. Когда неподалеку завыл волк, она снова подпрыгнула, ожидая, какое новое испытание несет ей дорога.
– Дикушки, – сплюнул рысарь, похожий на медведя, его конь поравнялся с возницей Машиных саней. – Лошадям отдохнуть надо, а эти с волками по пятам идут.
– Чуют проклятую, – ответил ему возница, прикладываясь к фляжке.
Когда небо покраснело, Маша и вовсе думать забыла о сне. Она смотрела на увеличивающиеся тени деревьев и молилась про себя, чтобы обоз успел доехать до города. Когда к ней направил коня Шестипалый, она по его озабоченному лицу прочитала уже все, что он собирался ей сказать.
– Не поспеваем.
Эти слова прозвучали для девочки как приговор.
– Сани плохо идут по сырому снегу, лошади выбились из сил…
Маша ничего не ответила, при вознице она боялась снова говорить о колобке. Лишь когда рысари разбили лагерь, разложили костры, когда возницы занялись лошадьми, девочка подошла к Шестипалому.
– Выслушайте меня! – попросила она. – Сегодня ночью меня убьют.
Ее бледное лицо и срывающийся голос, казалось, произвели впечатление на рысаря.
– Тише, тише. С чего ты это взяла?
– Вы снова мне не поверите, если я начну рассказывать…
– Если ты опять про колобка из травы… Знаешь, мне нянька тоже такие сказки рассказывала. Про мучного, про травяного, про «я от бабушки ушел»…
– Забудьте про колобка, – лихорадочно зашептала девочка, вздрагивая от треска костров. – Забудьте все, кроме одного – на лагерь ночью нападут, меня убьют первую, потом остальных!
– Я буду спать у твоих саней, не бойся!
– Не спите, – взмолилась Маша. – Пусть никто не спит. И пусть не расседлывают лошадей.
Шестипалый погладил ее по голове, как маленькую девочку, а потом пошел к кострам. Маша не стала углубляться в лес, как в прошлый раз, чтобы сходить в туалет, она спряталась за густыми кустами, росшими у какого-то могучего дерева. С другой стороны ствола разговаривали двое рысарей.
– Ты заметил?
– Дикушки по пятам идут, колдуют, наверное. У меня душа весь день не на месте, а ведь я не робкого десятка.
– Да не дикушки. Что-то другое в этом лесу. Много мелочи поеденной, шкурки заячьи, кости, перья. Птиц нет, ни снегирей, ни коростелей, только вороны.
– Да не только в этом. Вчера, где мы ночевали, то же самое было. Это все зима долгая, оголодало зверье…
Это не зима, хотелось сказать Маше. Это колобок ест. Кровью наливается, чтобы силы были. Неподалеку хрустнула ветка, девочка опрометью бросилась к саням.
Маша взяла свою порцию овсянки, но есть не смогла, горло словно сжал спазм, еда и питье застревали в нем. Она прилегла в санях, зажав в кулаке взятые из дома ножницы, чтобы защищаться. Укрылась, как вчера, шубой. Спать она не могла, ее всю трясло, как в лихорадке.
