Сивый уковылял к ручью, скинул холстину, вытряхнул. Ручей узенький, шаг в ширину, уляжешься в руслецо, голову на камень, и хоть засыпай. Души всё равно пока нет. В небе она. Летает от счастья. Будто всю жизнь правды искал, понять хотел, что такое нега, а нега, оказывается, это после пекловых тварей в холодном ручье полежать. Если прислушаться, песню услышишь. Это тело поёт. Руки-ноги, обожжённая шкура, рубцы.
— Ровно синими верёвками опутан, — Взмёт прихромал со стороны головы, тяжело опустился на валун. — Болят рубцы?
— Давно отболело. Просто тянут.
— Пленных оттниров разговорили. Кто бы мог подумать… Из вулкана звери, пекло их естество. Уж как приручили, то отдельный рассказ. Ничего, порасспросим. Ещё ничего не знаю, а волосы, те, что остались, уже дыбом стоят. Пекловых тварей приручить… На человечину натаскивали что ли?
— Всё возможно.
Помолчали.
— Парни что говорят?
— Про тебя красивого? — Взмёт, морщась от боли, рассмеялся. — Про того душегуба со страшными рубцами? А вон что говорят. Слышно?
Ага слышно. Гогочут. Стюжень рыжего стрижёт, с усами до груди… ну, того, у которого были усы до груди. Хвост свою очередь отстаивает, он следующий, шутейно выталкивает здоровенного Мотыляйку, вернее пытается вытолкнуть.
— Против тебя пакость какую-то задумали, — Взмёт буркнул и отвернулся. — Подкатывал ко мне один. Дам против тебя показания или нет. Узнал откуда-то, что мы на ножах были. И баба с ним. Чернявая такая, красивая, зараза, глазки строила, мало из одёжек не выпрыгивала. Только я ведь не дурак. Да к тому же не красавец и шепелявлю. На меня бабы не вешаются. Даже пить с ними не стал.
— Грудастая? Ассуна зовут?
Млеч вытаращился на Безрода, словно в ручье, в котором и воробью ног не замочить, всплыл Морской Хозяин. Подумал, подумал и молча кивнул. Как на самом деле звали — мрак её знает, но титьки там… Молчал и Сивый. Вон когда всё началось. Не было ещё никакого мора в помине, а грязная задумка уже цвела пышным ядовитым цветом.
— Говоришь, грех на Догляде?
— У него на лбу написано «золото».
Млеч согласно кивнул. Сволочь ещё та.
— Ему половина сотни должна, — поморщился. — Была должна.
— Ничего. Я отдам.
Десяток, что за скалу не пошёл и остался при лошадях, через несколько дней привёл подмогу. Раненных переправили через обломок скалы на ту сторону ущелья, ходячие сами перебрались. Оттниры и носу из лесу не показали. Те, что уцелели в рубке, в горы забились, у вулканного пеклища сидят что ли, тварюшек заклинают? А лошади… а лошади сами нашли выход. Уже выбирались из ущелья в долину, как из седловины с левой стороны раздалось ржание и — вы только поглядите — Стюженев жеребец вывел почти всех. До Преграды, приморского городка-крепости, доехали все вместе, дальше дружина ушла в стольный град, а Догляду Взмёт дал несколько дней воли от службы, наказал повидать новорождённого сына и от всей дружины передать гостинцев.
— Где он золото прячет? — сидя в едальной постоялого двора, Стюжень холодно наблюдал за Доглядом, что наливался брагой поодаль.
— Где-то недалеко.
— Уж как пить дать. Если подвернётся случай, за ладью нужно будет расплачиваться быстро, пока не увели.
Сивый усмехнулся.
— Знаешь кого встретил на пристани?
— Кого?
— Люнддалена.
— Кто такой?
— Купчина. Оттнир. Помог ему перед войной. Ты ещё меня в чувство потом приводил.
Старик оживился.
— А-а-а, та история на пристани. Ну-ка, ну-ка, становится интереснее! Узнал?
— Когда заговорил, узнал. И скоро он захочет продать свою ладью по дешёвке.
— Какому-нибудь долговязому дружинному из млечей?
— Как догадался?
— Я тебе волос недавно скоротил, но будешь паясничать, повыдёргиваю всё к Злобожьей матери! Он согласился?
Безрод усмехнулся.
— Сам спроси. Вон, на пороге.
Статный оттнир в синей, полотняной верховке, вышитой солнцами и волнами как раз встал в дверном створе и оглядел едальную. Сивый поднял голову. Оттнир улыбнулся, махнул рукой, подошёл.
— Я Люнддален, почтенный старец, хотя язык не поворачивается назвать старцем сильного человека, которому по руке огромный меч!
Ворожец улыбнулся, крепко пожал протянутую руку.
— Я Стюжень, и что-то мне подсказывает: человеку с таким открытым взглядом не грозит превратиться в старости в ворчливого пачкуна, который забыл, что такое тяжесть меча в руке.
— Значит, в молодости ты был хват-парень и носил что-то, похожее на синюю верховку с солнцем и волнами?
Старик, смеясь, развёл руками.
— Наверное носил, так же, как ты не позволяешь себе забыть, что такое меч.
Двое весело смеялись, почувствовав расположение друг к другу, третий лишь усмехался.
— Как здравствует твоя доченька?
Глаза Люнддалена потеплели.
— Увы, мой спаситель, доченькой она была годы назад. Теперь это своенравная дева, и честное слово, по крайней мере половина моей седины — её добыча.
— Капризна?
— Волею судьбы я много странствую, часто беру дочь с собой, и в одном из городов её сбили с толку какие-то проповедники. Они что-то вещали на площади, и с тех пор моя Гутила одержима помощью страждущим. Не поверите, иногда приходится сказываться беспомощным, чтобы урвать себе часть её забот.
